Когда я, вернувшись домой изъ суда, объявилъ ей о печальныхъ результатахъ моихъ справокъ, она вышла, изъ себя, наговорила мнѣ дерзостей и чуть не заподозрила и меня въ злыхъ козняхъ противъ ея Прокопа.
Она бросилась сама къ адвокату, валялась у него въ ногахъ, клялась, божилась, что мужъ ея невиненъ, умоляла защитить его отъ каторги.
Наконецъ она вынула изъ-за пазухи какой-то свертокъ и положила его на столъ передъ адвокатомъ.
-- Что это? спросилъ онъ съ удивленіемъ.
-- Деньги, батюшка, деньги, все что есть за душой, послѣднія, На возьми, не откажи только, спаси его.
Адвокатъ, конечно, денегъ не взялъ, но встрѣтясь со мной, разсказывалъ бывшую сцену и удивлялся глубокой вѣрѣ этой женщины въ невинность мужа.
-- Знаете, говорилъ онъ,-- она такъ глубоко вѣритъ, что право тронула бы на судѣ присяжныхъ и лучше меня защитила бы своего Прокопа.
Но откуда могла родиться такая вѣра?.. Сколько я ни старался выяснить себѣ этотъ мудреный вопросъ, отвѣтъ былъ всегда одинъ.
Въ головѣ у этой женщины, доброй и жалостливой, не умѣщалась мысль, что единственный близкій ей человѣкъ могъ хладнокровно убить безпомощную старуху. Это казалось ей чѣмъ-то чудовищнымъ, дьявольскимъ. Пятясь отъ этого ужаса и защищаясь отъ него всѣми средствами, она уцѣпилась за вѣру въ невинность мужа, какъ утопающій за соломенку, и до конца не выпускала ее изъ рукъ. Это одно могло удивлять людей не знавшихъ Настасью. Но разъ допустивъ это объясненіе, какъ я вынужденъ былъ допустить,-- все остальное становилось понятно. Жалость ея къ невинно-страдающему была безпредѣльна; а жалость въ сердцѣ у русскаго человѣка -- это та-же любовь.
И вотъ она полюбила отверженнаго, какъ не любила его никогда, простила ему все пережитое горе, всѣ притѣсненія и обиды.