Но онъ замолкъ и полились сладкія рѣчи адвокатовъ. Они мазали бѣлой краской все то, что чернилъ прокуроръ, говорили о милосердіи, о любви къ ближнему и видѣли этого ближняго въ подсудимыхъ.
-- Да, они жертвы! воскликнулъ одинъ молодой ораторъ, трагическимъ жестомъ указывая на подсудимыхъ,-- жертвы нужды и невѣжества. Всякій изъ насъ, подъ давленіемъ тѣхъ же общественныхъ золъ, могъ бы легко сдѣлать то-же, и обратно, родись они въ нашемъ кругу, они можетъ-быть сидѣли бы въ эту минуту не на скамьѣ подсудимыхъ, а между судьями или присяжными, и т. д.
Онъ видимо собирался закончить рѣчь вопросомъ: великодушно-ли осуждать троихъ тамъ, гдѣ всѣ поголовно и безъ изъятія одинаково виноваты; но предсѣдатель остановилъ его, приглашая не говорить вещей не касающихся дѣла, и пылкій ораторъ сѣлъ.
Поднялся опять прокуроръ и выкрасилъ опять въ черное все, что обѣляли его противники. Нѣсколько разъ продѣлывали они эту штуку. Но черная краска взяла, наконецъ, перевѣсъ, и всѣ трое признаны были виновными.
Когда былъ объявленъ вердиктъ присяжныхъ, среди публики послышался слабый крикъ и одну женщину вынесли замертво изъ залы суда.
Это была наша Настасья.
Мнѣ остается сказать не много. Прокопъ приговоренъ былъ въ рудники на 12 лѣтъ.
Когда мы объяснили Настасьѣ, что за потерею мужемъ ея всѣхъ правъ состоянія, она по закону свободна, она, покачавъ головой, спросила только:
-- Куда-жъ онъ, сердечный, пойдетъ?
-- Въ Сибирь.