-- Ну, хоть не 200 тысячъ, а десять или пять бы выиграть! Домикъ на Петербургской, въ Босомъ переулкѣ, гдѣ они живутъ, можно бы купить тогда; лавочникъ-хозяинъ говорилъ, что за 4 тысячи продастъ; съ переводомъ банковскаго долга осталось бы на приданое Соничкѣ, да шубу можно бы какъ нибудь справить.
"Эй, берегись!" раздалось у него надъ самымъ ухомъ. Пара лихихъ рысаковъ, съ толстымъ кучеромъ на козлахъ, пронеслась мимо и чуть не сшибла его съ ногъ. Мечты его отъ испуга стали тотчасъ же скромнѣе:
-- Хоть бы 200 рублей дали къ празднику и то бы хорошо, а какъ полтораста дадутъ или сто двадцать, какъ въ прошломъ году,-- что тогда будетъ? Бѣда!
Марья Кузьминишна уже нѣсколько разъ допрашивала его, сколько дадутъ къ празднику, и все до копѣйки впередъ разсчитала и заранѣе распредѣлила. При ихъ малыхъ средствахъ, малѣйшій дефицитъ въ приходѣ переворачивалъ все вверхъ дномъ и дѣлалъ страшный переполохъ въ хозяйствѣ.
-- Ну, а если вдругъ ничего, да и за штатомъ?!-- померещилось Ивану Ивановичу; онъ чуть не закричалъ и громко произнесъ: -- Да нѣтъ, не можетъ быть, за что же?
Но сердце его уже било тревогу и онъ почти бѣгомъ бросился по Мойкѣ къ департаменту, желая собственными глазами удостовѣриться, что все еще обстоитъ благополучно, все по прежнему на своемъ мѣстѣ: столъ, чернильница и протертое кресло, дѣла и бумаги, и старыя картонки,-- все, съ чѣмъ онъ сжился и свыкся въ продолженіи столькихъ лѣтъ и жить безъ чего, ему казалось невозможнымъ. Все стояло на мѣстѣ, но въ департаментѣ ходили тревожные слухи и между чиновниками замѣчался опять переполохъ. Экзекуторъ разсказывалъ, что вчера вечеромъ курьеръ привезъ весьма нужный пакетъ на имя директора, а сегодня утромъ рано его превосходительство уѣхали къ министру. Что было въ страшномъ пакетѣ, неизвѣстно; но курьеръ, привозившій его, говорилъ писарямъ, что все кончено -- упраздняютъ весь департаментъ! Волненіе росло съ каждымъ часомъ и угрожало превратиться въ ропотъ противъ начальства, какъ вдругъ все стихло и замерло.
Пріѣхалъ директоръ и съ нимъ военный генералъ. Тотчасъ же позвали въ директорскій кабинетъ начальниковъ отдѣленій, и черезъ нѣсколько минутъ все стало извѣстно. Гроза разразилась надъ самою головою: Николай Гавриловичъ былъ смѣненъ и зачисленъ въ сенатъ, на его мѣсто назначенъ другой,-- тотъ самый генералъ, который пріѣхалъ съ нимъ; 17-ть человѣкъ чиновниковъ оставлены за штатомъ и въ числѣ ихъ одинъ изъ старѣйшихъ столоначальниковъ, Брызгаловъ. Впереди ожидалась дальнѣйшая ломка, и военный генералъ былъ назначенъ, какъ говорили, со спеціальною цѣлью все подтянуть,-- привести въ дисциплину распущенную команду стараго статскаго генерала.
Иванъ Ивановичъ сидѣлъ за своимъ столомъ, какъ пораженный громомъ, не говорилъ ни съ кѣмъ и тупо глядѣлъ на свои бумаги.
-- Какія бумаги, зачѣмъ онѣ?
Старый столъ, покрытый клеенкой, и кресло, имъ просиженное, какъ будто прощались съ нимъ и говорили: "Иванъ Ивановичъ, какъ же это такъ, неужели мы разстаемся?" А вонъ чернильница на столѣ, вся закапанная чернилами, съ трещиной на боку,-- неужели и она перенесетъ разлуку и не разсыплется на части, проливъ потоки чернильныхъ слезъ?