Роковое свиданіе состоялось въ тотъ же день и Софья не вернулась назадъ. Мать прождала ее цѣлый день и не могла понять, куда дѣвалась ея дочка. Наконецъ, поздно вечеромъ посыльный принесъ ей письмо, которое она со страхомъ раскрыла, но не дочла до конца и съ воплемъ упала на свое старое кресло. Письмо валялось на полу и вошедшій Ипатовъ поднялъ его; онъ прочелъ письмо до конца, поблѣднѣлъ какъ полотно, и, не сказавъ ни слова, вышелъ изъ комнаты. Что было въ этомъ скорбномъ письмѣ, мы не станемъ описывать; оно было несвязно и все измято отъ слезъ. Въ немъ бѣдная Софья и не думала оправдываться: "я преступница",-- писала она,-- "прости меня, мама, но все равно, я бы ушла и послѣ свадьбы". О Митѣ въ письмѣ не было ни, слова; казалось, грѣшная мать стыдилась поминать о немъ...

Ипатовъ уѣхалъ изъ дому на другое утро, никто не зналъ куда; онъ даже не простился съ Марьей Кузьминишной, и она осталась одна со своимъ стыдомъ и горемъ. А горе было великое и трудно пережить его; казалось, судьба добивала свою жертву и хотѣла испытать надъ бѣдной старухой, до чего можетъ дойти долготерпѣніе человѣческое. Но велика была вѣра въ сердцѣ этой женщины и неисчерпаема ея бодрость духа. Пролежавъ въ постели три дня, она встала и начала опять бороться съ жизнью, штопать и чинить, стряпать, стирать, мыть и кормить дѣтей,-- словомъ, тянуть ту лямку житейскую, которая издали кажется такъ мелка и ничтожна, но которую претерпѣть подъ силу только невѣдомымъ и непризнаннымъ героямъ.

Соня опять попала въ заколдованный міръ; все вокругъ нея было такъ богато и нарядно, что она не знала, куда ступить: ковры и бронза, дорогая мебель и картины, груммъ, толстый кучеръ и сѣрые рысаки пугали ее до того, что она готова была убѣжать отъ нихъ. Искусныя француженки нарядили ее, какъ куклу, и преобразили до того, что она сама не узнавала себя въ зеркалѣ, но Сергѣй восхищался ею, ласкалъ ее и любилъ, какъ никогда прежде, и она была счастлива. Она отдалась ему со всею страстью молодаго, пылкаго сердца, наболѣвшаго въ долгой разлукѣ, и не думала, не спрашивала о томъ, что будетъ далѣе, стараясь забыть прошлое.

Но не долго продолжалось такое горячечное состояніе; реакція наступила быстро и Софья очнулась, точно изъ волшебнаго сна. Она затосковала объ этомъ прошедшемъ, которое еще вчера хотѣла забыть, и ее неудержимо потянуло домой, въ свою семью, въ сыну и къ матери. Она рѣшилась, во чтобы то ни стало, повидаться съ ними, броситься на колѣни и вымолить себѣ прощеніе. Черезъ полчаса она уже катила на своихъ рысакахъ на Петербургскую сторону, но чѣмъ ближе она подъѣзжала, тѣмъ сильнѣе билось ея сердце. Рысаки, карета, кучеръ,-- все ей казалось оскорбленіемъ бѣдной семьѣ; наконецъ она не вытерпѣла, остановила карету и пошла пѣшкомъ. Вотъ домъ, гдѣ она жила еще такъ недавно, окошко, у котораго,-- она знаетъ,-- сидитъ теперь за работой бѣдная мама, убитая стыдомъ и горемъ, а тамъ за перегородкой спитъ ея Митя. Какъ она войдетъ туда въ этомъ нарядномъ платьѣ,-- она, чужая имъ теперь? Они не признаютъ ея и прогонятъ; нѣтъ, надо бѣжать назадъ, сбросить съ себя эти дорогія тряпки, надѣть прежнее бѣдное платье, вернуться къ нимъ и упасть на колѣни. Она долго смотрѣла на знакомыя окна, съ тоской и замираніемъ сердца, и наконецъ, повернувъ назадъ, добѣжала до кареты.

Пріѣхавъ домой, въ свою нарядную квартиру, она вбѣжала въ спальню и бросилась на стулъ, не раздѣваясь. Передъ ней стояло широкое трюмо, въ которомъ, какъ въ рамкѣ картины, отражалась вся комната съ ковромъ и занавѣсями, съ дорогою мебелью, со всей кричащей роскошью, а на стулѣ, прямо передъ зеркаломъ, сидѣла молодая женщина, въ соболяхъ и въ бархатѣ, въ мѣловой причудливой шапочкѣ, съ кружевной вуалью на лицѣ.

-- Кто эта чужая,-- неужели она сама? И зачѣмъ она здѣсь, въ этой богатой спальнѣ, съ альковомъ въ глубинѣ, съ широкой постелью въ альковѣ?-- Что, еслибы мать вошла сюда? Она бы не признала свою дочь, и съ ужасомъ отвернулась отъ нея! Но вмѣсто матери вошелъ въ комнату графъ Воронскій, и Софья бросилась къ нему на шею. Онъ былъ высокій, стройный брюнетъ, съ тонкими чертами лица и черными усиками. Лицо его было красиво, но съ холоднымъ выраженіемъ и какой-то презрительной улыбкой на губахъ; онъ ходилъ, слегка согнувшись и подгибая колѣни, крутилъ усы и нервно подергивался.

-- Eh bien, ma chérie,-- сказалъ онъ, цѣлуя ее,-- pourquoi ces larmes, въ чемъ дѣло?

-- Ничего, я такъ,-- отвѣчала Софья, поспѣшно отирая глаза.

-- Гдѣ ты была?

-- Я, я была...-- Она конфузилась и не рѣшалась признаться, что ѣздила къ матери. Она вообще избѣгала говорить съ нимъ о своей семьѣ и даже о сынѣ, хотя онъ нѣсколько разъ и допрашивалъ ее; но на этотъ разъ она рѣшилась.