-- А сегодня, вечеромъ,-- заключилъ онъ,-- мы ѣдемъ съ тобой на другой балъ, не великосвѣтскій, конечно, а въ своей компаніи. Fais toi belle, ma chère, et attends moi vers dix heures, я за тобою заѣду.
Онъ поцѣловалъ ее и ушелъ, насвистывая какую-то пѣсню.
-- Какой онъ добрый,-- подумала Софья, оставшись одна, и самъ Сергѣй Воронскій думалъ, что онъ добръ и великодушенъ, что Софья вполнѣ счастлива и что онъ сдѣлалъ для нея все, что только можно и должно было сдѣлать въ его положеніи.
Софья цѣлыхъ два дня не рѣшалась вновь поѣхать къ матери, боясь найти въ ней грознаго судью; но еслибы она знала, какъ ждала ее мать, какъ билось материнское сердце и тосковало по грѣшной дочери, то давно бы поскакала на Петербургскую. Марья Кузьминишна сама не понимала себя: она строго, неумолимо осудила поступокъ дочери, находила его ужаснымъ, чернымъ, въ особенности передъ бѣднымъ Ипатовымъ; называла Софью преступницей, но съ каждымъ днемъ находила въ этомъ преступленіи все болѣе и болѣе смягчающихъ обстоятельствъ. Она была женщина и понимала женское сердце. Софья не любила Ипатова и не скрывала этого отъ него; она любила другаго -- отца Мити и не въ силахъ была разлюбить. Этотъ ужасный человѣкъ, котораго Марья Кузьминишна называла въ мысляхъ своихъ не иначе какъ злодѣемъ, опять увлекъ бѣдную Соню,-- это онъ во всемъ виноватъ, а не она, обманутая, несчастная женщина; его надо карать, а не ее. Разъ ставъ на эту точку зрѣнія, она все болѣе и болѣе развивала ее и кончила тѣмъ, что совсѣмъ оправдала преступницу. При такомъ настроеніи, мать съ дочерью скоро помирились и, казалось, еще болѣе полюбили другъ друга. Между ними остался только одинъ неразъясненный вопросъ, это -- Митя. Гдѣ ему жить отнынѣ?-- у матери, тосковавшей по немъ, или у бабушки, не чаявшей въ немъ души? Но на этотъ счетъ Марья Кузьминишна оказалась неумолимою.
-- Не отдамъ ни за что,-- объявила она,-- покуда ты живешь въ грѣхѣ; вернись домой, если Митя тебѣ дорогъ.
Но Софья наотрѣзъ отказалась вернуться и оставила Митю у бабушки. Тогда возникъ другой вопросъ, болѣе жгучій, о матеріальномъ обезпеченіи ребенка. Софья настаивала на томъ, чтобы ей платить за его воспитаніе, это -- ея право и обязанность. Марья: Кузьминишна отказывалась, спорила, сердилась, но нужда сломила ее и она приняла помощь. Разъ ступивъ на этотъ скользкій путь, при страшномъ безденежьѣ въ домѣ, дѣло очень быстро дошло до того, что вся семья Брызгаловыхъ стала жить на счетъ Мити или, лучше сказать, Софьи, на деньги, получаемыя отъ Воронскаго. Какъ помирились съ этимъ страннымъ положеніемъ дѣйствующія лица нашего разсказа, не трудно объяснить. Мирятся же, вообще, люди съ нуждою и тѣмъ униженнымъ положеніемъ, въ которое она ихъ ставитъ? Кто броситъ камень въ Марью Кузьмивишну за то, что она принимала помощь отъ дочери,ткогда ей самой нечего было ѣсть, нечѣмъ платить за квартиру; когда Сережа, ея старшій сынъ, приходилъ изъ гимназіи и съ плаченъ объявлялъ, что ему не велѣно возвращаться назадъ, покуда родители не внесутъ за него денегъ. Кто зналъ эти ежедневныя, ежечасныя мученія, эту горькую нужду, тотъ не осудитъ Марью Кузьминишну и отпуститъ ей всѣ ея прегрѣшенія. Она жила въ надеждѣ, что не долго продлится такое положеніе, что Господь просвѣтитъ умъ и сердце этого "злодѣя", какъ она продолжала называть Воронскаго,-- и онъ покроетъ законнымъ бракомъ позоръ ея дочери. Насколько сбылись эти мечты, мы увидимъ впослѣдствіи, а пока время шло своимъ чередомъ и съ новою жизнью свыклись понемногу всѣ члены семьи Брызгаловыхъ.
Софья была счастлива, что могла помогать своимъ; Марья Кузьминишна терпѣла по неволѣ эту помощь, а Иванъ Ивановичъ сначала погорячился и пошумѣлъ, но кончилъ тѣмъ, что тоже смирился. Онъ ходилъ два раза къ графу Воронскому, съ твердымъ намѣреніемъ объясниться съ нимъ и потребовать, чтобы онъ женился на его дочери, но рослые лакеи не допустили его до графа и онъ ни съ чѣмъ вернулся домой. Онъ писалъ и угрожалъ принести жалобу въ судъ, но письменнаго отвѣта не получилъ, а къ нему явился какой-то старичокъ, сѣденькій и маленькій, который назвалъ себя повѣреннымъ графа. Старичокъ повелъ рѣчь спокойно и тихо; онъ объяснилъ Ивану Ивановичу, что горячиться тутъ нечего, что Софья Ивановна совершеннолѣтняя и можетъ проживать, гдѣ ей угодно, что она не насильно была увезена графомъ, а сама добровольно пришла къ нему на квартиру; что, наконецъ, самъ Иванъ Ивановичъ не можетъ быть врагомъ собственной дочери, осрамить ее судебнымъ процессомъ и лишить того счастіи, которое Богъ послалъ ей. При этомъ онъ очень краснорѣчиво описывалъ, какъ прекрасно живетъ Софья Ивановна, какъ она любитъ графа, а графъ любитъ ее,-- и неужто въ самомъ дѣлѣ Иванъ Ивановичъ, такой почтенный и разсудительный человѣкъ, захочетъ лишить ее всего этого и повергнуть въ прежнюю нужду или выдать замужъ за "какого нибудь нигилиста". Онъ явно намекалъ на Ипатова, о которомъ уже собралъ надлежащія справки.
Что было дѣлать Ивану Ивановичу? онъ поникъ своею сѣдою головою и только вздохнулъ глубоко. Старичокъ попробовалъ всучить ему отъ своего довѣрителя довольно крупную сумму денегъ, но Иванъ Ивановичъ запальчиво отказался; въ тотъ, же вечеръ онъ запилъ горькую и три дня пьянствовалъ непробудно.
Марья Кузьминишна сама никогда не бывала у дочери и своихъ дѣтей не пускала къ ней; но Софья ѣздила къ нимъ часто и иногда увозила съ собою Митю; она накупала ему дорогихъ игрушекъ, наряжала, какъ куклу, и пичкала разными сластями до того, что онъ возвращался домой нездоровымъ, но разсказывалъ, какъ хорошо у мамы, и спрашивалъ бабушку: отчего и они не такъ живутъ? Отчего?-- Марья Кузьминишна съ ужасомъ думала о томъ времени, когда ребенокъ войдетъ въ разумъ и осудитъ свою мать; или, можетъ быть, отецъ и мать успѣютъ пріучить его къ своей жизни и испортить эту невинную душу. Въ страхѣ за будущее ребенка, она начинала умолять Софью, вернуться въ семью и бросить свою позорную жизнь,-- но когда дочь спрашивала ее, чѣмъ они будутъ жить дома, то старуха не знала, что отвѣчать, и путалась въ своей морали. Роковые вопросы женскаго труда, тяжелой нужды и человѣческой чести возставали передъ ними, какъ привидѣнія, и двѣ бѣдныя женщины не знали, какъ съ ними справиться и какъ ихъ разрѣшить.
-- Вотъ моя мать,-- невольно думала Софья,-- всю жизнь свою жила честно и отецъ тоже, а до чего они дожили? Имъ ѣсть нечего, я же, безчестная, падшая женщина, кормлю ихъ.-- Она, конечно, не высказывала своихъ мыслей, но Марья Кузьминишна сама ихъ понимала, ей самой онѣ приходили въ голову и звучали горькимъ упрекомъ за помощь, принимаемую отъ дочери. Тогда она отказывалась отъ денегъ и храбро боролась съ нуждою. Но нужда одолѣвала, опять ихъ гнали съ квартиры, они сидѣли безъ дровъ, иногда безъ обѣда; дѣти плавали, Митя просился къ мамѣ. Марья Кузьминишна не выдерживала, принимала помощь, и всѣ оживали.