XI.
Прошло два года, и Софья свыклась съ новою жизнью. Въ душѣ она оставалась тою же простою, любящею женщиною, но, по внѣшности и манерамъ, съ каждымъ днемъ все болѣе приближалась въ типу дамы полусвѣта, который ей ставилъ въ примѣръ ея возлюбленный. Въ угоду ему, она готова была все сдѣлать и одного только не могла: разлюбить его; эта любовь охраняла ее и не давала утонуть въ глубокой тинѣ, въ которую жизнь тянула ее.
Сергѣй Воронскій самъ давно погрязъ въ этой тинѣ. По его взглядамъ, на свѣтѣ было только два типа женщинъ, достойныхъ подражанія: grande dame большаго свѣта и французской кокотки; другихъ женщинъ онъ не признавалъ и считалъ ихъ кухарками.
Его Софья, конечно, не могла быть дамой большаго свѣта, поэтому онъ и старался обратить ее въ кокотку, самъ, можетъ быть, не сознавая этого, а такъ, просто, изъ симпатіи къ этому излюбленному типу.
Онъ никогда не любилъ ея, по крайней мѣрѣ, такъ, какъ она его любила; въ деревнѣ забавлялся ею отъ скуки; въ городѣ, гдѣ онъ возвелъ ее въ санъ своей патентованной любовницы, щеголялъ ею передъ товарищами и гордился ея успѣхами. Всѣ эти товарищи, весь кругъ золотой молодежи, въ которомъ онъ вращался, съ перваго появленія Софьи, признали ее драгоцѣннымъ алмазомъ, который откопалъ гдѣ-то счастливецъ Воронскій, и рѣшили, что этотъ алмазъ стоило только пошлифовать немного, чтобъ сдѣлать изъ него брилліантъ первой величины. Этой шлифовкой они занимались усердно и, главнымъ образомъ, самъ обладатель алмаза. Мысль, что онъ поступилъ безчестно, что онъ тяжко виновенъ передъ неопытной дѣвушкой, которую сбилъ съ пути, не приходила ему въ голову,-- напротивъ, онъ считалъ себя ея благодѣтелемъ и былъ убѣжденъ, что вытащилъ ее изъ мрака въ храмъ свѣта -- полусвѣта, конечно,-- но Воронскій находилъ этотъ полусвѣтъ неизмѣримо выше тѣхъ полныхъ потемокъ, въ которыхъ Софья провела свою первую молодость, той жизни кухарки и няньки, на которую она была обречена по рожденію.
Еслибы ему сказали: "Женись на Софьѣ Брызгаловой, ты обязанъ это сдѣлать, ты разбилъ ея жизнь, отнялъ у нея все, что есть лучшаго на свѣтѣ -- честь и доброе имя",-- онъ засмѣялся бы въ лицо тому, кто обратился къ нему съ такою моралью и назвалъ бы его мечтателемъ и даже нигилистомъ.
А Софья жила, не разсуждая, жила сердцемъ, а не умомъ, какъ большинство женщинъ, и съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе втягивалась въ новую жизнь. Воздухъ, которымъ она дышала, былъ отравленъ, но она привыкла къ нему и не задыхалась; привыкла въ праздности, не краснѣла больше отъ нескромнаго взгляда; пила вино, какъ воду, и удивляла всѣхъ своими нарядами. Въ ея гостиной собиралась блестящая молодежь и пріѣзжали даже старички, со звѣздами, цѣловать ея бѣлыя ручки. Одинъ изъ нихъ былъ до-зарѣзу влюбленъ въ нее и преслѣдовалъ немилосердно. Про него говорили, что онъ страшно богатъ, и M-me Joséphine, пріятельница Софьи, называла его: une mine d'or.
-- Cultivez cette mine,-- говорила она ей:-- je ne vous dis que èa.
У Софьи былъ еще другой обожатель, блестящій офицеръ, который держалъ большое пари, что отобьетъ ее у Воронскаго, и всѣми силами старался выиграть пари.
Самъ Воронскій былъ крайне польщенъ побѣдами своей любовницы, а когда она жаловалась ему и просила защиты, то онъ хохоталъ и увѣрялъ, что это неизбѣжно, что только женщины-уроды не имѣютъ поклонниковъ. Софья оскорблялась такимъ равнодушіемъ и, не зная, какъ отдѣлаться отъ преслѣдованій, становившихся часто дерзкими, обратилась за совѣтомъ къ M-me Joséphine.