Андрей Васильевичъ Ипатовъ, окончивъ курсъ въ медицинской академіи, уѣхалъ въ деревню, на свою родину, гдѣ прожилъ нѣсколько лѣтъ безвыѣздно. Онъ скоро назначенъ былъ земскимъ врачемъ и честно работалъ на этомъ поприщѣ.
Сталкиваясь ежедневно съ простымъ народомъ, онъ съумѣлъ внушить къ себѣ довѣріе и сдѣлался по преимуществу врачемъ бѣдныхъ, какъ онъ обѣщалъ когда-то. Его личныя горести показались ему мелкими и ничтожными по сравненію съ тѣмъ громадныхъ общимъ горемъ, которое онъ видѣлъ ежедневно вокругъ себя и помогать которому -- стало цѣлью его жизни. Онъ осуществилъ свою давнишнюю мечту, устроилъ больницу въ деревнѣ, и скоро сдѣлался извѣстнымъ во всемъ уѣздѣ. Сосѣдніе помѣщики стали прибѣгать къ нему за помощью и дѣятельность его расширялась съ каждымъ днемъ; но онъ продолжалъ жить особнякомъ, чуждался людей, въ особенности женщинъ, и всѣ попытки вовлечь его въ жизнь мѣстнаго общества оставались тщетными.
Онъ жилъ съ матерью и сестрою, окружившими его своей любовью и ласками, но онъ не говорилъ съ ними о прошедшемъ и самъ старался забыть о немъ. Тѣмъ не менѣе рана, нанесенная его сердцу, долго болѣла и зажила ли она совсѣмъ, или только затянулась на время, онъ не зналъ. Ипатовъ былъ не изъ тѣхъ людей, которые долго плачутся надъ своимъ горемъ и драпируются имъ передъ другими; онъ храбро принялся за работу и въ ней нашелъ облегченіе своему горю. Онъ трудился не только практически, но и научно,-- печаталъ отдѣльныя статьи, писалъ въ журналахъ и завоевалъ себѣ почетное имя въ медицинскомъ мірѣ. Одна изъ такихъ работъ привела его въ Петербургъ, послѣ нѣсколькихъ лѣтъ отсутствія. Онъ поселился въ меблированныхъ комнатахъ, въ одной изъ центральныхъ улицъ столицы, и проводилъ свое время въ библіотекахъ и лабораторіяхъ, работая надъ однимъ спеціальнымъ вопросомъ, крайне его интересовавшимъ.
Онъ жилъ въ Петербургѣ уже нѣсколько мѣсяцевъ, но, по какому-то странному, непонятному чувству стыда и страха, ни разу не справился о судьбѣ своихъ старыхъ друзей, Брызгаловыхъ, не зналъ что съ ними, не встрѣчался съ ними нигдѣ. Разъ какъ-то въ сумерки, онъ шелъ по Невскому; начинали зажигать газъ и толпа гуляющихъ быстро рѣдѣла. Ипатовъ шелъ быстро, опустивъ голову и нахлобучивъ на лобъ поярковую шляпу. Вдругъ онъ столкнулся съ двумя женщинами, шедшими ему на встрѣчу; одна изъ нихъ засмѣялась, другая прошла молча мимо. Лицо послѣдней показалось ему такъ знакомымъ и такъ поразило его, что онъ пошелъ вслѣдъ за ними; ему захотѣлось во что бы то ни стало увидѣть это лицо еще разъ. Женщины повернули съ Невскаго на Казанскую улицу, вошли въ переулокъ и стали подыматься по лѣстницѣ высокаго каменнаго дома. Ипатовъ шелъ за ними; у дверей, въ третьемъ этажѣ, онѣ остановились, и одна изъ женщинъ сказала ему: "войдите ".
Онъ вошелъ въ комнату, освѣщенную лампой. Комната была большая, просторная, съ триповою потертою мебелью; на окнахъ висѣли кисейныя занавѣски, на стѣнахъ гравюры, въ углу стояла широкая кровать. Одна изъ красавицъ исчезла въ боковую дверь; другая, снявъ шляику и пальто, подошла къ нему и глядѣла на него вопросительно.
-- Боже мой,-- думалъ Ипатовъ,-- какое сходство: неужели это она?
-- Извините,-- сказалъ онъ,-- ваше лицо мнѣ показалось знакомымъ...
Но въ эту минуту она сама бросилась къ нему и схватила его за руки.
-- Андрей Васильевичъ, вы ли это?-- Передъ нимъ стояла Софья Брызгалова. Лицо ея было одною тѣнью прошлаго, но глаза и улыбка оставались все тѣ же. Его захватило за сердце; онъ бросился цѣловать ея руки, но она отдернула ихъ и закрыла свое лицо. Онъ раскрашивалъ ее о ней самой, о семьѣ, о матери.
-- Мама умерла,-- сказала Софья,-- вотъ уже пятый годъ,-- и разсказала ему все, что было до смерти матери.-- А теперь,-- продолжала она и остановилась. Яркая краска, не смотря на румяна, покрывавшія щеки, разлилась по ея лицу.