-- Я не судить пришелъ, а помочь: я твой старый другъ.
-- Все равно, выслушай.
Онъ сѣлъ возлѣ и сталъ ее слушать.
-- Когда Митя умеръ,-- торопилась разсказывать Софья,-- я не помню, что со мною было и долго ли я прохворала; я очнулась въ большой богатой комнатѣ и надо мной стоялъ тотъ самый купецъ Кудесниковъ, которому я продала себя, чтобы лѣчить маму. Онъ былъ добръ ко мнѣ, ухаживалъ за мною, какъ за ребенкомъ, помогалъ отцу и, казалось, любилъ меня, но я ненавидѣла его и не могла превозмочь этого чувства. Я промучилась съ нимъ цѣлый годъ и еслибы вы знали!-- О, я не съумѣю разсказать; я ненавидѣла его, а онъ привязался ко мнѣ и съ каждымъ днемъ любилъ все больше; онъ сталъ ревновать меня и приставилъ ко мнѣ для надзора вдову Лоскуткину,-- помните, ту, которая жила съ нами на Петербургской;-- но она вздумала торговать мною и сама толкала меня въ развратъ. Кончилось тѣмъ, что онъ прогналъ насъ обѣихъ. Я вернулась къ своимъ и пробовала работать, отыскала уроки, но я все перезабыла, чему училась прежде,-- мнѣ отказали. Я брала на домъ шитье, какъ бывало при матери, но руки не слушались меня,-- я все портила, что мнѣ давали шить, рвала работу и плакала надъ ней, вспоминая бѣдную маму. Тогда одна француженка, прежняя моя пріятельница, сманила меня къ богатому старику; она за что-то любила меня и думала сдѣлать добро, но столкнула меня въ самую глубь омута. Я бросила и старика, и убѣжала съ офицеромъ, который ухаживалъ за мною еще при Воронскомъ. Тогда началась для меня жизнь въ какомъ-то чаду и угарѣ: я пила, кутила, переходила изъ рукъ въ руки и даже съ нимъ опять жила, съ Сергѣемъ Воронскимъ.
Она крѣпко схватила Ипатова за руки; ей показалось, что онъ хочетъ опять уйти.
-- Не пущу, дослушай! Да, я и съ нимъ жила,-- продолжала Софья задыхаясь,-- тѣшилась надъ нимъ и мстила ему; онъ ревновалъ меня, а я его дразнила, мучила, хотя сама любила его со всею страстью прежнихъ дней.-- Она глядѣла на Ипатова въ упоръ, сухими горящими глазами и не стыдилась своихъ признаній.
-- Довольно!-- сказалъ онъ, вставая. Но она упала передъ нимъ на колѣни, цѣловала его руки и умоляла не покидать. Онъ поднялъ ее, усадилъ, старался успокоить, но она не слушала его и все говорила съ лихорадочнымъ смѣхомъ, съ криками, вырывавшимися изъ груди.
-- Дослушай меня, дослушай изъ милосердія. Я опомнилась въ больницѣ, куда они свезли меня, когда я захворала; да, въ больницу свезли меня друзья и любовники, и бросили тамъ умирать одну. Но я не умерла, какъ видишь, я жива! Изъ больницы я опять вернулась къ своимъ и застала ихъ въ нищетѣ; отецъ пропилъ все, что я ему оставила, и пенсію свою пропивалъ, въ домѣ была страшная нужда, работы не было, сколько я ни искала ея; дѣти голодали и плакали, я выбилась изъ силъ, совсѣмъ упала духомъ и кончила тѣмъ, что вышла на улицу... Она глубоко вздохнула, какъ будто ее облегчилъ этотъ скорбный разсказъ.
Вернувшись домой, Ипатовъ долго не могъ заснуть, ему все грезился образъ Софьи и слышалась ея горькая исповѣдь. Утромъ онъ всталъ, какъ въ чаду, и, выйдя на улицу, прямо пошелъ къ ней, какъ будто ему и идти было больше некуда. Онъ засталъ ее совсѣмъ одѣтою, комната была чисто прибрана; она ждала его. Румяна и бѣлила исчезли съ лица, волосы были гладко причесаны, на ней было простое черное платье. Ему показалось, что передъ нимъ воскресла прежняя Софья. Они сѣли рядомъ и стали говорить, вспоминать прошедшее. Она тосковала по матери; онъ разсказалъ ей, какъ трудился всѣ эти годы.
-- Пойдемъ со мной на новую жизнь, на честный трудъ,-- и онъ крѣпко сжалъ ей руку.