Лукинъ поглядѣлъ съ минуту на домъ и отправился далѣе. "Это шалость, подумалъ онъ; но отъ-нечего-дѣлать и это годится. Все же не даромъ, по крайней мѣрѣ, ходилъ въ Милліонную; что-нибудь сдѣлалъ, и на завтра есть что-нибудь впереди;-- а сегодня довольно утаптывать мостовую, надо какъ-нибудь иначе время убить."
Онъ вышелъ на набережную, сѣлъ въ яликъ и велѣлъ ѣхать на острова. Тамъ, онъ бродилъ часовъ до шести, перебирая въ умѣ различные планы, сперва по Каменному, потомъ по Елагину, вышелъ на Стрѣлку, просидѣлъ тамъ минутъ пять, потомъ вернулся назадъ, и пошелъ на Крестовскій. Народу мало; сухіе листья шумятъ подъ ногой; дачи смотрятъ уныло, пустынно; но въ трактирахъ и около замѣтна еще довольно шумная жизнь. Въ одномъ изъ нихъ, ему подали скверный холодный обѣдъ, до котораго онъ едва дотронулся. Послѣ обѣда, онъ сѣлъ на воздухѣ, у берега, на скамью, закурилъ сигару и просидѣлъ такимъ образомъ часа два. На дворѣ была уже ночь, когда онъ собрался идти домой. Дорогой звуки оркестра отвлекли его въ сторону. Въ какомъ-то саду висѣли ряды цвѣтныхъ фонарей, и толпился народъ. Сквозь вѣтви кустовъ, виднѣлся ярко-освященный павильйонъ. Въ павильйонѣ сидѣла музыка, только-что отвалявшая какой-то модный галлопъ; вокругъ скамейки толпа, а дальше, за павильйономъ, трактиръ съ длиннымъ рядомъ свѣтящихъ оконъ, въ которыхъ чернѣютъ тѣни. Звенятъ тарелки, мелькаетъ прислуга съ подносами, мелькаютъ пестрыя шляпки дамъ, и молодецки загнутыя на бекрень фуражки офицеровъ. Стукъ сабель и шпоръ, запахъ сигаръ и пуншу, и смутный говоръ многихъ голосовъ,-- словомъ, осенній кутежъ въ полной формѣ. Лукинъ не любилъ этихъ праздниковъ; но сидя ночью, на берегу, онъ прозябъ и чувствовалъ нужду согрѣться. Къ тому же, ему хотѣлось увидѣть людей, хотѣлось выйдти хоть на минуту изъ той волшебной черты, которая отдѣляла его отъ всѣхъ. Онъ заплатилъ полтинникъ за входъ, пошелъ въ буфетъ и спросилъ себѣ чаю... Буфетъ, сосѣднія комнаты и общество, ихъ наполнявшее, все это было неслишкомъ чисто. Женщины, находившіяся тутъ въ довольно большомъ числѣ, имѣли весьма двусмысленный видъ; изъ мущинъ нѣкоторые казались совсѣмъ готовы, а нѣкоторые еще только навеселѣ. Изъ заднихъ комнатъ слышны были громкіе голоса и стукъ кіевъ на билліярдѣ. Лукинъ отошелъ въ сторонку и сѣлъ у отвореннаго окна. Подъ окномъ, на травѣ, стоялъ столикъ, вокругъ котораго нѣсколько человѣкъ мущинъ, повидимому коротко-знакомыхъ между собой, вели живой разговоръ. Между ними были два юнкера, одинъ офицеръ, и нѣсколько лицъ въ гражданскихъ костюмахъ. Большой подносъ съ бутылками и стаканами стоялъ на столѣ.
-- Что же наши дамы нейдутъ? сказалъ, посматривая вокругъ себя, одинъ изъ присутствовавшихъ, полный мущина лѣтъ тридцати съ румянымъ лицомъ и маленькими проворными глазками.
-- Это надо у васъ спросить, отвѣчалъ офицеръ:-- вы ихъ водили въ буфетъ.
-- Я ихъ оставилъ на двѣ минуты съ Ѳедоромъ Иванычемъ;-- Ѳедоръ Иванычъ кормилъ ихъ слоеными пирожками, и обѣщалъ сейчасъ привести. Ба! да вотъ онъ и самъ. Эй! Ѳедоръ Иванычъ! остановилъ онъ какого-то господина въ усахъ и въ очкахъ, который спускался съ крыльца.-- Ѳедоръ Иванычъ! Куда вы дѣвали Анну Егоровну съ Лизой?
-- Никуда; онѣ тамъ на диванѣ сидятъ съ какимъ-то шутомъ.
-- Съ кѣмъ?
-- Не знаю, право; чортъ его знаетъ кто онъ такой; должно быть ихъ старый знакомый; оборвышъ какой-то, поретъ имъ дичь, а онѣ себѣ держатся за бока, да хохочутъ какъ сумашедшія.
-- Да зачѣмъ вы ихъ тамъ оставили? Притащили бы ихъ сюда.
-- Легко сказать: притащили бы! подите-ка, сами попробуйте притащить. Анну Егоровну вы такъ угостили, что едва на ногахъ стоитъ, а Лиза та чуть глаза мнѣ не выцарапала, когда я хотѣлъ ее увести.