Всѣ засмѣялись. Рѣшились послать депутацію къ дамамъ.
-- А съ кавалеромъ что дѣлать? кто-то спросилъ.
-- А кавалеръ пусть убирается къ чорту.
Минуту спустя, въ сосѣдней комнатѣ послышался споръ и вслѣдъ за тѣмъ громкій хохотъ. Депутаты вернулись съ отвѣтомъ, что кавалеръ -- буянъ страшный; не хочетъ пустить ни Лизу, ни Анну Егоровну, и самъ не хочетъ къ чорту идти.
-- Да вы бы его за окошко выбросили, сказалъ одинъ изъ двухъ юнкеровъ..
-- Подите, попробуйте, былъ отвѣтъ.
-- Пойдемъ, Александръ.
-- Пойдемъ, отвѣчалъ офицеръ.
-- Эй, господа! Нѣтъ ли еще охотниковъ?
Все общество встало и цѣлою ватагой нахлынуло въ комнату. Комната эта, довольно тѣсная, выходила балкономъ въ садъ и набита была народомъ, большая часть котораго шла въ будетъ или шла изъ буфета, и шумъ, производимый этимъ движеніемъ, вмѣстѣ съ оркестромъ, игравшимъ въ саду, мѣшали разслушать явственно разговоръ, который шелъ въ уголку на софѣ, занятой двумя дамами съ ихъ знакомымъ. Дамы были довольно молоды, съ лица не дурны и нарядно одѣты; но отъ нихъ вѣяло ѣдкимъ букетомъ той сферы, въ которой они цвѣли. Рядомъ съ ними сидѣлъ, развалясь, съ грошовою сигаркой во рту и въ старой, измятой, шелковой шляпѣ, надвинутой ухарски на бекрень, ихъ кавалеръ. Это былъ маленькій, сухощавый, но коренастый и бойкій мущина съ большими, сверкающими глазами на выкатѣ, и съ массой густыхъ, всклоченныхъ, русыхъ волосъ на очень забавномъ лицѣ. Безпечная улыбка и ясный взоръ какъ-будто нечаянно встрѣчались на немъ съ слѣдами частыхъ попоекъ и буйныхъ ночей; а странная смѣсь дѣтскаго простодушія съ невыразимымъ безстыдствомъ мартышки, на зло густымъ бакенбардамъ, давала ему видъ школьника, только-что выбѣжавшаго на улицу и затѣвающаго какую-нибудь наглую шалость. Бѣлье на немъ было грязное: помятые воротнички изъ-за галстука выскакивали на авось, манишка растрепана; на жилетѣ висѣла оборванная пуговица; жиденькій сюртучокъ на распашку имѣлъ потертый ощипанный видъ; но всѣ эти явные недостатки костюма покрыты были лихимъ и молодецки самоувѣреннымъ видомъ, съ которымъ маленькій человѣкъ носилъ его на себѣ. Мысль о томъ, что онъ одѣтъ скверно, и что это ставитъ его ниже другихъ, казалось, не разу не приходила ему на умъ.