-- Я долженъ вамъ замѣтить, отвѣчалъ онъ вставая,-- что вы давно уже позволяете себѣ говорить многое такимъ тономъ, который я терпѣлъ до сихъ поръ только изъ снисхожденія къ вашимъ лѣтамъ и къ вашему трудному положенію. Но такъ какъ вы сами говорите, что вы не ребенокъ, то вы не должны и разчитывать на права, присвоенныя дѣтскому возрасту. Совѣтую вамъ не забывать, что есть мѣра всему, и что я могу заставить васъ дорого заплатить за всякую дерзость.
-- Ага! вотъ она, оборотная-то сторона! Показалась наконецъ! возразилъ Лукинъ, съ трудомъ удерживая въ себѣ закипавшій гнѣвъ.-- На этотъ разъ, я вамъ вѣрю. Я вѣрю, что вы дѣйствительно можете сдѣлать мнѣ много зла, и что эта возможность есть истинная основа и единственная опора всѣхъ вашихъ требованій отъ перваго до послѣдняго. До сихъ поръ, изъ уваженія къ приличію, вы не говорили о ней ни слова, вы думали, что это подразумевается между нами, и что, имѣя это въ виду, я буду вести себя съ вами какъ съ полнымъ господиномъ моей судьбы; то-есть вы думали это до сихъ поръ, а теперь думаете, что я увлекаюсь, что я начинаю забывать наше относительное положеніе, и считаете долгомъ предостеречь меня, совѣтуете, чтобъ я не переступалъ границы.... Ну, а что если вы ошибаетесь? Если я не признаю той мѣры, на которую вы мнѣ указываете, и шагну черезъ? Подумайте объ этомъ серіозно, прежде чѣмъ вы пойдете далѣе; да смотрите, не ошибитесь въ разчетѣ!
-- Вы, кажется, мнѣ грозите? замѣтилъ Барковъ, щуря глаза и насмѣшливо улыбаясь; но въ ту же минуту, улыбка эта исчезла, онъ поблѣднѣлъ; его испугало лицо молодаго человѣка, который, бѣгая взадъ и впередъ по комнатѣ,при послѣднемъ вопросѣ вдругъ остановился прямо противъ него и поднялъ голову. Выраженіе этого лица было такого рода, что Барковъ невольно сдѣлалъ два шага назадъ и ухватился за спинку стула. Онъ понялъ вдругъ, съ какимъ человѣкомъ онъ имѣетъ дѣло. Онъ понялъ, что еще одно неосторожное слово, еще одинъ непріязненный взглядъ, и дѣло окончатся такимъ взрывомъ, послѣдствія котораго никакая человѣческая мудрость не въ состояніи была предсказать.
-- Полноте, Григорій Алексѣичъ! началъ онъ самымъ ласковымъ тономъ голоса:-- успокойтесь, присядьте сюда! Изъ чего мы будемъ съ вами ссориться? Вѣдь мы не женщины. Мы должны смотрѣть спокойно на все, что отъ насъ не зависитъ, иначе на свѣтѣ и жить нельзя. Пейте вашъ чай; я немного подожду говорить о дѣлахъ; если хотите, можно даже до завтра отложить.
Лукинъ сѣлъ, ничего не отвѣчая, на стулъ, и оттолкнувъ отъ себя стаканъ съ чаемъ, началъ тереть себѣ лобъ обѣими руками. Минутъ пять оба они молчали, наконецъ Барковъ позвонилъ.
-- Убирай самоваръ, сказалъ онъ лакею,-- да давай одѣваться. Прошу васъ, Григорій Алексѣичъ, продолжалъ онъ, когда человѣкъ ушелъ съ подносомъ изъ комнаты,-- подумайте на досугѣ спокойно о моихъ предложеніяхъ. Измѣнить ихъ я не могу ни въ какомъ случаѣ; но я могу ждать отвѣта не торопясь. Я самъ не хочу, чтобы вы дали его, не успѣвъ обдумать дѣла со всѣхъ сторонъ.
Лукинъ не отвѣчалъ ни подслова. Онъ сидѣлъ еще цѣлую минуту съ какимъ-то разсѣяннымъ видомъ; потомъ всталъ, взялъ фуражку и вышелъ, едва кивнувъ головой.
Барковъ, прищуря глаза и лукаво улыбаясь, смотрѣлъ ему вслѣдъ. Оставшись одинъ, онъ щелкнулъ пальцами съ видомъ большаго самодовольствія и закурилъ сигару. "Въ суммѣ, дѣло обошлось довольно благополучно, думалъ онъ про себя, я его ловко заматовалъ! Теперь, ему не остается болѣе ничего, какъ ступить еще шагъ и сдаться... Счастье, что онъ не сутяжникъ, а пылкій, прямой, благородный..." Барковъ задумался, пріискивая существительное имя... "дуракъ!" заключилъ онъ наконецъ, громко захохотавъ.
III. Свиданіе.
Пріѣздъ Дмитрія Егоровича Баркова, въ самый день похоронъ стараго помѣщика, и его долгое пребываніе въ селѣ, послѣ этого происшествія, дали поводъ къ разнымъ догадкамъ и толкамъ въ кругу многолюдной жгутовской дворни. Такъ, напримѣръ, не далѣе какъ на третій день послѣ означеннаго происшествія, когда уже для всѣхъ стало ясно, что гость пріѣхалъ не просто на похороны, а съ какою-нибудь особою цѣлію, ткачъ Антипъ, длинный, худой и съ виду угрюмый мужикъ, лѣтъ пятидесяти, сидя за ужиномъ, въ семейной избѣ, высказалъ свое собственное, остроумное соображеніе, что Барковъ, "значитъ, присланъ отъ молодаго боярина, присмотрѣть за его добромъ, чтобы чего не стащили;" а на вопросъ ключницы: "на что посылать новаго? развѣ старый изъ вѣры выжилъ?" отвѣчалъ, что нѣтъ, что Кузмичъ изъ вѣры не выжилъ, да только ему одному за всѣми не усмотрѣть. "Онъ поставленъ надъ нашимъ братомъ, и въ томъ ему вѣра; а надъ нимъ-то кому стоять, теперь, когда старый бояринъ померъ?" Ткачъ былъ мѣстный авторитетъ, и многіе уже готовы были принять его толкованіе, но оно было опровергнуто совершенно, не далѣе какъ на другой день поутру, пріѣзжимъ лакеемъ Баркова, Ѳедоромъ, который, выслушавъ его изъ вторыхъ рукъ, отъ кучера Ефима, улыбнулся презрительно и отвѣчалъ, взмахнувъ головой: