-- Въ Каменкѣ съ лошадьми задержали, отвѣчалъ молодой человѣкъ, отрывисто и невнятно; слова какъ будто съ трудомъ выходили у него изъ горла; въ чертахъ лица и въ движеніяхъ его замѣтно было усиліе скрыть то, что происходило въ душѣ.-- Иванъ Кузмичъ, продолжалъ онъ:-- мнѣ надо съ вами поговорить кой-о-чемъ, прежде чѣмъ я увижусь съ тѣмъ человѣкомъ, о которомъ вы мнѣ писали.
-- Надо, Григорій Алексѣичъ, самъ знаю, что надо; да только вы объ этомъ теперь безпокоиться не извольте. Успѣемъ все сдѣлать. Вѣдь мы еще здѣсь господа. Скоро сказка сказывается, не скоро дѣло дѣлается. Отдохните съ дороги, напейтесь чайку, выспитесь, вымойтесь въ банѣ; а онъ подождетъ. Его череда еще не пришла; далеко до того. Слава Богу! вы покуда у себя дома, а не въ гостяхъ у Дмитрія Егорыча! Можетъ и самъ придти, если захочетъ сегодня же повидаться; а не то такъ и до завтра подождетъ. Онъ квартируетъ вонъ тамъ, въ новомъ флигелѣ, что окошками въ садъ. Я ему и докладывать о вашемъ пріѣздѣ не приказалъ; ну, а если узнаетъ, да самъ придетъ,-- такъ ужь вы, батюшка, будьте поласковѣе, поостерегитесь немного; потому что вѣдь отъ него все зависитъ, вся, такъ-сказать, судьба ваша.
Старикъ остановился и замолчалъ, увидѣвъ, что около нихъ собралось нѣсколько человѣкъ изъ дворовыхъ. Одни весело улыбались, кланяясь пріѣзжему въ поясъ, какъ старому ихъ знакомому; другіе стояли снявъ шапки и съ нѣмымъ любопытствомъ смотрѣли во всѣ глаза. Въ числѣ прочихъ была низенькая пожилая бабенка, лѣтъ за сорокъ.-- Здравствуй, дитятко! говорила она, устремивъ на него свои голубые глаза, въ которыхъ сіяло чувство живой, неподдѣльной радости.-- Здравствуй, мамка! едва внятно отвѣчалъ молодой человѣкъ, отдернувъ руку, которую она собиралась поцѣловать, и горячо обнимая свою кормилицу. Несмотря на такой радушный пріемъ, вся эта сцена, казалось, была невыносимо печальна и тяжела для пріѣзжаго. Спѣша окончить ее какъ можно скорѣй, онъ торопливо отвѣтилъ на разныя привѣтствія, которыми жители роднаго села встрѣчали его со всѣхъ сторонъ, и бросивъ шинель въ дверяхъ, ушелъ вслѣдъ за Иваномъ Кузмичемъ въ комнату. Тамъ чайный приборъ уже былъ готовъ, и самоваръ кипѣлъ на столѣ. При свѣтѣ свѣчъ, можно было разсмотрѣть на стѣнѣ нѣсколько закопченныхъ портретовъ, въ ихъ старыхъ, поблекшихъ рамахъ. Такія же старыя и поблекшія гардины висѣли на окнахъ безъ всякой претензіи на симметрію, а въ окна, сквозь вѣтви сиреней и яблонь, смотрѣла темная, лѣтняя ночь. Въ углу стоялъ ветхій рояль, съ котораго давно сошелъ лакъ, а бронзовыя украшенія отъ времени почернѣли. Струны его, какъ нервы человѣка, тоскующаго въ бездѣйствіи, были такъ сильно разстроены, что когда пріѣзжій бросилъ на крышку свой пыльный картузъ, онѣ издали, сами собою, дрожащій, протяжный, болѣзненный стонъ. Иванъ Кузмичъ хлопоталъ около своего гостя, какъ нянька. Снявъ съ него дорожную сумку и синій вязаный шарфъ, онъ заботливо усадилъ его за столъ въ большія дѣдовскія кресла съ высокою спинкой. Несмотря на всѣ эти попеченія, однакоже, тотъ, казалось, все еще не могъ придти въ себя послѣ дороги, и не отвѣчалъ ничего на всѣ его ласки.
Григорій Алексѣевичъ Лукинъ -- такъ звали пріѣзжаго -- былъ молодой человѣкъ высокаго роста, смуглый, широкоплечій и крѣпко сложенный. Съ перваго взгляда, ему можно было дать лѣтъ двадцать семь, пожалуй даже и болѣе; но всматриваясь внимательнѣе, не трудно было замѣтить, что рѣзкія, крупныя черты лица, его блѣдность и озабоченное, почти угрюмое выраженіе съ одной стороны, а съ другой, дорожная пыль и загаръ и давно не бритая борода,-- все это дѣлало молодаго человѣка на видъ годами пятью старѣе чѣмъ онъ дѣйствительно былъ. Оставшись вдвоемъ съ Иваномъ Кузмичемъ, Лукинъ, который до той поры сидѣлъ съ какимъ-то разсѣяннымъ и усталымъ видомъ, посматривая вокругъ на стѣны и мебель хорошо-знакомой ему столовой,-- вдругъ какъ будто очнулся отъ забытья и устремилъ на смущеннаго старика долгій, пристальный, вопросительный взоръ. Тотъ опустилъ глаза и голову подъ тяжестью этого взора. Тайный смыслъ его, казалось, вполнѣ былъ ему понятенъ. На языкѣ его вертѣлись какія-то слова; но губы шевелились безъ звука и ничего не вылетало изъ нихъ въ отвѣтъ.
-- Ваши извѣстія, сказалъ наконецъ Лукинъ,-- ваши извѣстія, мой милый Иванъ Кузмичъ, висятъ у меня какъ камень на шеѣ. Скажите, вы писали по слухамъ и по догадкамъ, или... (голосъ молодаго человѣка дрожалъ, оканчивая вопросъ) или вы несомнѣнно увѣрены въ томъ, что вы мнѣ сообщили?
Иванъ Кузмичъ хотѣлъ отвѣчать; но Лукинъ, который все время не сводилъ съ него глазъ, перебилъ его:
-- Понимаю, сказалъ онъ, махнувъ рукой;-- я вижу по вашему лицу, что вы хотите сказать. Я сдѣлалъ вамъ глупый вопросъ. Конечно, такихъ извѣстій не посылаютъ за пятьсотъ верстъ, не убѣдясь въ ихъ истинѣ самымъ яснѣйшимъ образомъ.
Иванъ Кузмичъ молча кивнулъ головой. Слезы подступали у него къ самому горлу, не позволяя выговорить ни слова.
-- Да что жь вы молчите? продолжалъ Лукинъ, вдругъ вспыхнувъ и повернувшись на стулѣ.-- Скажите хоть слово: да или нѣтъ? Я хочу слышать наконецъ свой приговоръ, каковъ бы онъ ни былъ. Я не могу сидѣть тутъ сложа руки и хныкать какъ баба, въ такую минуту, когда вопросъ идетъ о жизни и смерти. Я долженъ сдѣлать что-нибудь для себя,-- спасти свою будущность, если есть еще средство. Или уже никакой надежды не осталось?... При этихъ словахъ онъ поблѣднѣлъ, и голосъ его опять задрожалъ; но это было на мигъ.
-- Богу угодно было отозвать къ себѣ вашего родителя и моего благодѣтеля, началъ плаксивымъ голосомъ Иванъ Кузмичъ.