Лукинъ нетерпѣливо пожалъ плечами.
-- Что вы мнѣ панихиду поете! перебилъ онъ его опять.-- Мнѣ некогда оплакивать потерю отца, теперь, когда по его милости, у меня самого виситъ петля на шеѣ. Прежде чѣмъ отдать ему мой сыновній долгъ, я хочу знать, какъ исполнилъ онъ свои обязанности въ отношеніи ко мнѣ, или, лучше сказать, почему онъ ихъ не исполнилъ? Вы пишете, что моя родная мать никогда не была замужемъ за отцомъ. Какимъ образомъ могло это случиться, да и откуда вы это узнали? Кто вамъ сказалъ?...
-- Голубчикъ мой, Григорій Алексѣичъ! Не гнѣвайтесь на меня; -- я это зналъ съ самаго начала, съ тѣхъ поръ, какъ вы на свѣтъ родились. Вѣдь мы съ покойникомъ Алексѣемъ Михайлычемъ весь вѣкъ почти вмѣстѣ прожили. Въ одномъ полку служили пятнадцать лѣтъ. Знаю все это, какъ оно было, и если прикажете, все разкажу. Только вы, батюшка, на меня гнѣваться не извольте, по той причинѣ, что хотя я во всемъ этомъ дѣлѣ и причастенъ былъ съ самаго начала, но моей вины тутъ самая малость. Вѣдь я у покойника Алексѣя Михайлыча въ ротѣ служилъ фельдфебелемъ и перечить имъ не привыкъ; а дѣлалъ все, что прикажутъ, и говорилъ, если прикажутъ, а не прикажутъ, молчалъ. Не гнѣвайтесь тоже, если что на счетъ покойницы матушки въ словахъ моихъ можетъ показаться для васъ обидно. Мой долгъ вамъ чистую правду сказать, а ужь тамъ какъ оно выйдетъ, можетъ статься и грубо, и неучтиво, и не на свѣтскій манеръ, за то не могу отвѣчать; потому что въ школѣ я не учился и книжекъ не читывалъ. Рѣчь у меня простая, солдатская.
-- Э! полноте! Намъ некогда за словами гоняться. Говорите какъ знаете, только не скрывайте отъ меня ничего. Скажите: мачиха моя, разумѣется, знала все?
-- Знала, сударь; вотъ то-то и горе, что-знала. Не замѣшайся она, прости ее Господи, все это давно бы можно было поправить: по той причинѣ, что покойникъ Алексѣй Михайлычъ васъ крѣпко любилъ, и когда умирала ваша родная матушка, Марѳа Прохоровна, клятвенно ей обѣщалъ васъ пристроить и клятву свою исполнилъ бы непремѣнно, да покойница Варвара Клементьевна все въ долгій ящикъ откладывала. Ужь какъ онъ бывало ее упрашиваетъ; бывало и руки-то у нея цѣлуетъ и самъ чуть не плачетъ; а она какъ заладила подожди, да такъ до конца все одно и твердила. Шуточками бывало отдѣлывается, все въ смѣхъ обращаетъ, а иной разъ и сама расплачется. Ты, говоритъ, точно какъ передъ смертью своею торопишься: погоди, еще время терпитъ, еще мы съ тобой поживемъ. Еще успѣешь, говоритъ, насъ всѣхъ осрамить. Ты Богу будь благодаренъ, говоритъ, что онъ до сихъ поръ тебя спасъ отъ позора. Вѣдь стыдно будетъ сосѣдямъ глаза показать, когда про насъ пойдутъ вѣсти, разныя сплетни и пересуды, и весь уѣздъ провѣдаетъ, что еще до свадьбы нашей ты имѣлъ сына, отъ моей крѣпостной служанки....
-- Крѣпостной? повторилъ вздрогнувъ Лукинъ.-- Вотъ она, проклятая доля! Да неужли же отецъ не могъ ее выкупить, если онъ дѣйствительно къ ней былъ привязанъ? Или онъ не нашелъ нужнымъ этого сдѣлать?
-- Не успѣлъ, батюшка, Григорій Алексѣичъ! Видитъ Богъ, не успѣлъ. Я это дѣло во всей подробности знаю. Черезъ меня и переговоры всѣ шли со старымъ Барковымъ, съ тестемъ Алексѣя Михайлыча. Сначала споръ о цѣнѣ затянулся. Старикъ былъ кремень и на деньгу падокъ, заломилъ двѣ тысячи чистаганомъ; вынь да подай, не то и слышать ни о чемъ не хочу. Вексель ему предлагали, такъ начисто отказалъ; ну, а у покойника, родителя вашего, запаснаго капитала въ ту пору не важивалось; занять на вексель было не у кого, пришлось заложить лѣсную дачу въ Холомскомъ уѣздѣ. Опять меня же отправили въ Псковъ; спѣшилъ елико возможно, въ двѣ недѣли дѣло обработалъ и воротился съ деньгами; да засталъ уже вашу матушку при смерти. Она умерла ровно черезъ три дня послѣ того какъ вы родились.
-- Подъ какимъ же именемъ ее схоронили?
-- А схоронили ее, какъ боярыню Марѳу.
-- Да развѣ никто изъ постороннихъ не зналъ о настоящемъ положеніи дѣла?