Проникнутый чувствомъ высокаго своего призванія, Ѳедоръ велъ себя очень важно все время своего пребыванія въ Жгутовѣ, до самаго пріѣзда Григорія Алексѣевича Лукина. Онъ говорилъ мало изъ опасенія проболтаться; а держалъ себя гордо и строго, какъ слѣдуетъ человѣку, по своему значенію въ обществѣ и по степени умственнаго развитія неизмѣримо превосходящему всю окружающую толпу. Сознаніе личнаго превосходства, впрочемъ, шло у него въ тѣснѣйшей связи съ предубѣжденіями племеннаго различія и, до нѣкоторой степени, было даже основано на нихъ. Онъ пріѣхалъ прямо изъ плодородной губерніи и богатаго села въ одинъ изъ самыхъ бѣдныхъ, глухихъ, хотя и самыхъ живописныхъ уголковъ нашей русской земли, и все, что онъ видѣлъ вокругъ себя, казалось ему несравненно грубѣе, хуже, ниже во всѣхъ отношеніяхъ чѣмъ то, что онъ оставилъ на родинѣ. Въ критической параллели, которую онъ проводилъ нерѣдко между своимъ и чужимъ, слова: рязанское и псковское, служили синонимически для обозначенія высшей и низшей точки человѣческаго развитія. Это оскорбляло патріотизмъ жгутовскихъ жителей и вооружало ихъ въ сильной степени противъ гостя, которому приходилось не разъ выслушивать отъ нихъ рѣзкія, саркастическія замѣчанія насчетъ того, что имъ казалось непростительнымъ чванствомъ; но онъ не обижался; онъ считалъ себя выше этого чувства и, опасаясь унизить свое достоинство, не пускался въ пространные споры; а высказавъ разъ свое мнѣніе насчетъ чего-нибудь одного, переходилъ прямо къ другому, не отвѣчая ни на какія возраженія. Впрочемъ, покуда критика его не выходила изъ сферы общихъ статистическихъ вопросовъ о сравнительномъ достоинствѣ почвы и способѣ ея обработки, о качествѣ лошадей и скота, о красотѣ бабъ, удобствѣ одежды и прочихъ тому подобныхъ вещахъ, его слушали еще довольно спокойно; но ободренный успѣхомъ, онъ скоро началъ переходить къ такимъ частностямъ, которыя близко касались образа жизни, обычаевъ, нравовъ и даже понятій мѣстнаго народонаселенія, и не могли не оскорбить глубоко самолюбія его слушателей. Разъ, напримѣръ, онъ сталъ порицать основные принципы личнаго права и общественныхъ отношеній, съ давнихъ поръ укоренившіеся въ патріархальныхъ понятіяхъ жгутовской дворни.
-- Такой неурядицы, какъ у васъ, отродясь не видалъ, говорилъ онъ, сидя на лавкѣ, у окна, въ людской избѣ, гдѣ многочисленное общество обоего пола собралось подъ вечеръ и вело бесѣду о разныхъ вещахъ.-- Кто у васъ поваръ, кто кучеръ, кто ткачъ, кто лакей...
-- Я ткачъ, въ скобкахъ замѣтилъ Антипъ.
-- Кто ткачъ, кто лакей, самъ чортъ не разберетъ. На ткача кто отозвался? Ты? А ты что вечоръ дѣлалъ? Небось ткалъ? такъ нѣтъ же, не ткалъ; а замѣсто лакея ѣздилъ въ городъ съ письмомъ. А лакеи что дѣлали? На барщинѣ сѣно гребли! Тьфу, срамъ! Да еслибы меня баринъ вздумалъ на такую работу послать, такъ я бъ ему и совсѣмъ откланялся. Я бъ ему сказалъ: "этого, сударь, у насъ въ Толбивѣ отродясь не важивалось. Лакей я, такъ я свое лакейское дѣло и знай; а не хотите меня лакеемъ, такъ ваша барская воля, берите другаго, а меня отпустите въ деревню къ отцу." А это вотъ поваръ; то-есть поваромъ только прозывается, а занятъ Богъ знаетъ чѣмъ. Вечоръ ѣздилъ рыбу ловить; третеводня сапоги чинилъ управляющему; сегодня лошадь водилъ къ коновалу; а стряпалъ за него кто? Стряпала ключница. А это, вонъ, кучеръ! Хорошъ кучеръ! Цѣлую недѣлю въ саду яблоки сторожитъ! И это зовется дворня! Ахъ вы, Псковичи! Побывалъ бы кто изъ васъ въ нашихъ краяхъ, посмотрѣлъ бы какъ тамъ люди живутъ, такъ сюда бы потомъ и вернуться не захотѣлъ. У насъ, мальчуганъ лѣтъ десяти, и тотъ одно свое дѣло знаетъ, и того чужую работу справлять не пошлютъ. Всякій, на что кому Богъ талантъ даровалъ, то себѣ и дѣлаетъ; а тамъ хоть трава не расти, мнѣ какая нужда! Есть работа -- занятъ; нѣтъ -- лежу себѣ на печи: и никто, будь хоть самъ баринъ, противъ этого спорить не можетъ...
-- Да о чемъ спорить-то? перебилъ ткачъ, сердито тряхнувъ своею косматою головой.-- Ин о дѣло и немудрено; а коли не смыслишь, такъ ужь знамо, справлять не пошлютъ. Этого дива нече у васъ, за Москвой, искать. Найдется и здѣсь такой, что ни на какую работу не годенъ, окромѣ что смолоду по нуждѣ затвердилъ. Вотъ тебѣ, тепереча, Нефедка, пастухъ, по вашему, по рязанскому, одно свое дѣло только и знаетъ, свиней пасетъ; а ужь другаго чего и не суй, навѣрное спакоститъ. Такъ вотъ оно что; выверни-ка дѣло-то на изнанку, да понюхай чѣмъ пахнетъ... Что носъ-то поднялъ? Али не нравится? Нѣ, братъ, спѣсь-то лучше сними, да въ карманъ спрячь; а то ужь больно пышна, во всѣ стороны растопырилась; неравно мимоходомъ задѣнутъ, обомнется, сломается. Нѣ! Молодъ еще другихъ наставлять; поучись-ка самъ наперво, значитъ, коли есть умъ; а коли нѣтъ, коли глупъ, такъ просто и скажи глупъ, а что по глупости человѣкъ, безъ дѣла, на печкѣ валяется, такъ этимъ нече хвалиться, нече людямъ глаза колоть; мудрость невелика.
Покуда ткачъ говорилъ, глаза всѣхъ присутствовавшихъ обращены были на него; его слушали съ жаднымъ вниманіемъ и съ такимъ горячимъ сочувствіемъ, съ какимъ обвиненный слушаетъ адвоката, говорящаго въ его пользу; но когда онъ кончилъ, всѣ вдругъ оглянулись на Ѳедора, и громкій хохотъ раздался со всѣхъ сторонъ, хохотъ, пересыпанный крупными шутками. Ему стало неловко, гордость его была оскорблена, чувство собственнаго достоинства пошатнулось; словамъ его предано было такое толкованіе, на которое онъ не зналъ что возражать; а между тѣмъ, послѣ перваго взрыва, хохотъ и шутка мало-по-малу начали утихать, и всѣ ждали не скажетъ ли онъ опять чего, въ надеждѣ услышать какую-нибудь новую выходку отъ Антипа. Но оба противника долго сидѣли, мѣряя другъ друга глазами. Лукавая усмѣшка играла на губахъ у ткача; а Ѳедоръ дулся и грозно крутилъ усы.-- Мужичье! Сволочь! ворчалъ онъ сквозь зубы:-- съ ними говоришь какъ съ людьми, а они скалятъ зубы да лаются, какъ собаки! Эхъ вы, распущенная команда! Порядку васъ надо учить! Вѣжливости вы не понимаете! Вотъ ужо, постой, будетъ на васъ гроза. Какъ приберемъ васъ къ рукамъ, такъ дурь-то уймется, будете шелковые.-- Ободряясь мало-по-малу, по мѣрѣ того какъ будущность, въ мысляхъ, сулила ему удовлетвореніе, Ѳедоръ сказалъ послѣднія слова такъ громко, что ужь не одни тѣ, которые сидѣли съ нимъ рядомъ, а всѣ присутствовавшіе въ избѣ успѣли разслушать его. Многіе поняли и замѣтно смутились; другіе ломали голову, чтобъ объяснить себѣ что это значитъ. Ключница съ поваромъ въ ту же минуту перемигнулись и вышли изъ горницы на крыльцо. За ними послѣдовало еще нѣсколько человѣкъ. Пользуясь этимъ случаемъ, и самъ первый виновникъ всего происходившаго, Ѳедоръ, положеніе котораго въ кругу явно нерасположеннаго къ нему общества съ каждою минутой становилось несноснѣе, тоже взялъ шапку и вышелъ. Выходя, онъ бормоталъ еще про себя какія-то невнятныя рѣчи. Онъ былъ сильно взбѣшенъ; но не одинъ гнѣвъ подсказалъ ему ту угрозу, которая упала, какъ снѣгъ на голову, на торжествующихъ его противниковъ. Въ продолженіе десяти дней, проведенныхъ имъ въ Жгутовѣ, онъ успѣлъ вывѣдать много такого изъ древней исторіи покойнаго майора Лукина, чего именно не доставало для пополненія толбинскихъ сплетенъ, хронологическая послѣдовательность которыхъ обрывалась на похищеніи Марѳы Прохоровой или просто Марѳуши, какъ звали ее на родинѣ. Онъ узналъ, напримѣръ, что Марѳуша цѣлые четыре мѣсяца жила барыней въ Жгутовѣ, а потомъ умерла, и что сынъ Алексѣя Михайловича Лукина, котораго со дня на день ждали въ село, былъ рожденъ отъ нея. Имѣлъ ли онъ какія-нибудь основательныя причины догадываться объ истинномъ смыслѣ дѣла, или одинъ темный инстинктъ руководилъ его въ этомъ случаѣ, неизвѣстно; но каковъ бы ни былъ тотъ путь, которымъ догадки его пробирались къ истинѣ, дѣло въ томъ, что онъ уже былъ довольно близко отъ нея,-- такъ близко, что, по пріѣздѣ Лукина, достаточно было нѣсколькихъ словъ, съ великимъ трудомъ и опасностію подслушанныхъ за дверьми, чтобъ убѣдить его окончательно въ справедливости главныхъ его подозрѣній. Слова эти были произнесены во время свиданія Григорія Алексѣевича съ Барковымъ; но еще до пріѣзда молодаго человѣка, въ селѣ уже ходили на его счетъ самые странные и разнорѣчивые толки, главною причиной которыхъ была все та же нескромность Ѳедора. Всей истины онъ не смѣлъ открыть. Онъ помнилъ хорошо запрещеніе барина и зналъ, что тотъ не любитъ шутить, но въ разныхъ стычкахъ и перебранкахъ съ дворовыми людьми, которые всѣ, съ перваго до послѣдняго, были жестоко противъ него озлоблены, и на каждомъ шагу дѣлали ему всевозможныя непріятности, онъ часто не въ силахъ былъ выдержать строгую тайну. Легкіе проблески ея, какъ электрическія искры, срывались у него съ языка, въ видѣ намековъ, предсказаній или угрозъ, и проникали глубоко въ души встревоженныхъ слушателей. Въ Жгутовѣ пахло грозой. Всѣ чувствовали приближеніе какого-то страшнаго переворота; но въ чемъ онъ будетъ состоять и когда совершится, никто не зналъ. Многіе изъ приближенныхъ Ивана Кузмича, побуждаемые заботой о своей будущей участи, пытались вывѣдать у него что-нибудь объ этомъ предметѣ; но осторожный старикъ или упрямо молчалъ, или запросто отсылалъ къ чорту тѣхъ, кто слишкомъ настойчиво ему докучалъ. Между послѣдними былъ нѣкто Андрей, молодой, рослый парень, молочный братъ Григорія Алексѣевича. Онъ жилъ при дворѣ безъ всякаго опредѣленнаго дѣла, кромѣ того, развѣ, что, какъ страстный охотникъ и ловкій, стрѣлокъ, ходилъ въ лѣсъ за дичью, каждый разъ какъ кому-нибудь изъ господъ, за столомъ, надоѣдала постоянная очередь баранины съ дворовою птицей. Андрей былъ фаворитъ Григорія Алексѣевича. Они съ дѣтства росли и играли вмѣстѣ; потомъ, когда послѣдній отправился въ Петербургъ и оттуда сталъ пріѣзжать на каникулы въ Жгутово, охота и рыбная ловля сблизили ихъ еще тѣснѣе. Нерѣдко, съ ружьями на плечахъ или съ рыболовнымъ снарядомъ, исчезали они изъ дома чуть свѣтъ и пропадали по нѣскольку сутокъ, ночуя гдѣ-нибудь далеко, въ глухой деревушкѣ, окруженной болотами и дремучими лѣсами, или стоящей на берегу пустыннаго озера, а день, весь напролетъ, посвящая своимъ любимымъ забавамъ. Слѣдствіемъ было то, что Андрей, какъ товарищъ и фаворитъ Григорія Алексѣевича, съ давнихъ поръ считался привилегированною особой и, не въ примѣръ другимъ, былъ избавленъ отъ всякой спеціальной обязанности въ селѣ, хромѣ присмотра за лягавыми собаками молодаго барина, да за его ружейнымъ и рыболовнымъ приборомъ. Такое исключительное положеніе и разныя выгоды, неразлучныя съ нимъ, а также личная привязанность къ барину, сдѣлали его искреннимъ консерваторомъ и горячимъ приверженцемъ властвующей династіи. Въ цѣлой дворнѣ не было ни одного человѣка, такъ сильно дорожившаго настоящимъ порядкомъ вещей; а потому, конечно, и слухи о близкой перемѣнѣ никого не могли встревожить такъ сильно. Не получивъ отъ Ивана Кузмича никакого удовлетворительнаго отвѣта, Андрей съ нетерпѣніемъ ждалъ, когда баринъ пріѣдетъ въ село, надѣясь узнать отъ него что-нибудь болѣе опредѣленное. Онъ былъ изъ первыхъ между встрѣтившими его у крыльца, но ни въ этотъ день вечеромъ, ни на другой день поутру, ему не удалось застать его ни минуты наединѣ. Вечеромъ было уже слишкомъ поздно. Баринъ пріѣхалъ сумраченъ, озабоченъ и до глубокой ночи сидѣлъ запершись съ Иваномъ Кузмичемъ; а на другой день поутру, повидавшись съ Барковымъ, вышелъ оттуда весь блѣдный, точно какъ самъ не свой, и заперся опять съ управляющимъ. "Плохо дѣло! подумалъ Андрей; даже о своей любимой собакѣ ни слова не спросилъ! Съ гостемъ обѣдаетъ врознь, стало-быть не въ ладахъ... Что-то будетъ изъ этого изъ всего?..." И сидя въ своей избѣ, у окна, онъ грустно посматривалъ на крыльцо господскаго дома. Тамъ не было никого; только голуби, вылетая, изъ слуховаго окошка спускались внизъ, на траву, за разными поисками, да изрѣдка мальчикъ съ тарелками или блюдомъ выбѣгалъ изъ дверей, спѣша но протоптанной дорожкѣ на кухню и оттуда обратно въ господскій домъ, а около него вертѣлась дворняшка, помахивая пушистымъ хвоотомъ и жадно подхватывая объѣдки, которыя онъ ей бросалъ. Съ полчаса прошло такимъ образомъ; наконецъ Иванъ Кузмичъ, съ своею маленькою трубкой въ зубахъ, вышелъ, и постоявъ нѣсколько минутъ на крыльцѣ, отправился къ себѣ на квартиру прилечь. "Теперь пора", шепнулъ Андрей, провожая его глазами. Онъ вышелъ въ сѣни и спустилъ съ привязи молодаго, кудряваго сеттера карей шерсти, который давно ужь визжалъ и рвался на волю; ноитотъ, вѣроятно догадываясь, что онъ это дѣлаетъ для себя, не поблагодарилъ его ни взглядомъ, ни лаской; а прямо съ мѣста, хватилъ стрѣлою вонъ изъ дверей и скрылся изъ виду. Андрей пошелъ вслѣдъ за нимъ. Выходя изъ избы, онъ увидѣлъ барина на крыльцѣ. Собака была уже тамъ; съ разными знаками неистовой радости, ласкалась она къ своему господину, который смѣялся и гладилъ ее по головѣ и, кажется, очень доволенъ былъ этою встрѣчей.
-- Здравствуй, Андрюша! сказалъ Лукинъ, увидѣвъ своего молочнаго брата:-- я съ тобой вчера и двухъ словъ не успѣлъ сказать.
-- Здравія желаю, сударь, отвѣчалъ тотъ, снявъ шапку и весело улыбаясь.-- На долго ли къ намъ пожаловали?
-- Да Богъ знаетъ; какъ придется, отвѣчалъ Лукинъ,-- можетъ быть скоро назадъ уѣду; и при этихъ словахъ, тѣнь опять набѣжала на его лицо. Онъ сѣлъ на крыльцо и задумался.
"Вотъ бы теперь спросить," подумалъ Андрей. Любопытный вопросъ уже вертѣлся у него на языкѣ; но баринъ былъ такъ задумчивъ, и такъ замѣтно чѣмъ-то огорченъ, и такъ сердито подчасъ хмурилъ брови, что онъ не зналъ какъ начать, раза два открылъ ротъ, про бормоталъ что-то невнятное, замялся и замолчалъ.