-- Давеча кучеръ ихній сказывалъ: за яровымъ полемъ, говоритъ, три раза ихъ подымалъ.
-- Надо бы тамъ побывать; а? какъ ты думаешь: не сходить ли намъ завтра поутру?
У Андрея глаза заблистали отъ удовольствія.
-- Когда угодно, сударь, отвѣчалъ онъ,-- у меня все готово. И ружье ваше вычищено и патроны насыпаны; а Карька только того и ждетъ, онъ ужь три дня не ходилъ, и ужь такъ его разбираетъ; давеча чуть одинъ въ болото не улизнулъ, насилу его досвистался.
-- Ахъ ты бестія! говорилъ Лукинъ, лаская собаку.-- Такъ вотъ какъ мы сдѣлаемъ, братецъ. Мы отправимся съ тобой въ Ручьи завтра поутру; а тамъ я тебя отпущу и обѣдать останусь у Лизаветы Ивановны.
-- Слушаю-съ, отвѣчалъ Андрей.
На другой день, поутру, они вышли изъ дома въ назначенный часъ. Дорогой, Лукинъ разспрашивалъ о болѣзни отца и узналъ нѣсколько подробностей, которыя не успѣлъ сообщить ему управляющій. Онъ узналъ между прочимъ, что старикъ, въ послѣдніе дни своей жизни, тосковалъ безутѣшно и за нѣсколько часовъ до конца, призвавъ къ себѣ мать Андрея, мамку Анисью, поручилъ ей сказать сыну своему Григорію Алексѣевичу, что "онъ проситъ у него прощенія въ тяжкой винѣ." На вопросъ, отчего мать сама не сообщила ему объ этомъ ни слова, Андрей отвѣчалъ, что при людяхъ не смѣла, а когда повидаетъ его съ глазу на глазъ, то разкажетъ все до послѣдняго.
-- Что-то, сударь, что за слухи такіе ходятъ про васъ въ селѣ, продолжалъ Андрей.-- Насъ пугаютъ, что вы скоро отоюда уѣдете, и что всѣ достанемся въ руки Дмитрію Егорычу Баркову.
-- Хмъ, вотъ какъ; а отъ кого ты это слышалъ? Кто васъ пугаетъ?
-- Слыхалъ-то я, сударь, все больше отъ нашихъ; да только они не сами собой такіе толки ведутъ. Видитъ Богъ, никто изъ насъ не желаетъ другаго господина, окромѣ васъ, а слухамъ этимъ никто не радъ; а идутъ они ужь извѣстно отъ кого. Все вотъ эта самая, усатая шельма, лакей, что съ господиномъ Барковымъ изъ Рязани пріѣхалъ,-- все онъ мутитъ.