-- Что за вздоръ, Андрей! Съ чего ты взялъ, что я сомнѣваюсь въ Иванѣ Кузмичѣ? Да и про Жгутово тоже, развѣ я говорилъ когда, что оно мнѣ наскучило? Нѣтъ, я его люблю и теперь, какъ всегда любилъ, и люблю такъ, что не оставилъ бы ни за что, еслибъ оно было мое.
-- Да чье же, судэрь, коли не ваше?
-- Чье Жгутово? развѣ не знаешь? Жгутово давно продано моей мачихѣ, и отъ нея теперь должно перейдти въ ея родъ.
-- Ой, сударь! Что вы это сказали! Иль я ослышался? Неужто и въ правду мы отъ васъ перейдемъ, или вы такъ только опасаетесь?
-- Не опасаюсь, а знаю навѣрно, Андрей. Спорить въ судахъ пожалуй можно; да пользы отъ этого не будетъ ни на волосъ. Теперь, или черезъ годъ и такъ или сякъ, какъ хочешь верти, а кончится все на одномъ. Такъ ужь лучше вы это заранѣе знайте: помѣщикомъ у васъ будетъ Барковъ, а не я.
Сердце другнуло у молодаго парня такъ сильно, что онъ поблѣднѣлъ. Всѣ страхи его оправдались. Онъ уже видѣлъ предъ собой, впереди, тяжелую работу, нужду; а можетъ-быть и гоненіе, можетъ-быть и голодную нищету.-- "Охъ ты, доля моя горемычная!" произнесъ онъ едва внятно и, тяжело вздохнувъ, замолчалъ.
-- Такъ-то, Андрюша, продолжалъ Лукинъ.-- Жаль мнѣ будетъ съ вами разстаться; а дѣлать нечего и пособить вашему горю ничѣмъ не могу. Слушай, что я тебѣ скажу: ни съ Барковымъ, ни съ лакеемъ его не ссорься, а то послѣ за каждое лишнее слово поплатишься. Смотри, помни этотъ совѣтъ.
-- Буду помнить, Григорій Алексѣевичъ.
Разговаривая такимъ образомъ, они отошли верстъ пять или шесть отъ дому. Погода стояла сѣрая, и мелкій дождикъ накрапывалъ исподволь. Дорога ихъ долго шла темнымъ лѣсомъ, по берегу озера; потомъ, они повернули налѣво, и вышли на открытую, холмистую мѣстность, пересѣченную рощами и мелкимъ кустарникомъ. Вдали, на горѣ, виднѣлся погостъ: бѣдная, деревенская церковь съ деревянною, крашеною крышею и съ узорнымъ желѣзнымъ крестомъ на верху, окруженная рядомъ старыхъ, почернѣвшихъ отъ времени и покосившихся избъ. Отъ церкви до Ручьевъ оставалось всего двѣ версты. Около этого мѣста, въ кустахъ, между полемъ и рощею, по разчету Андрея, они должны были найдти дичь; и точно: едва успѣли, пройдя погостъ, свернуть съ дороги на право, какъ собака потянула прямо на вѣтеръ, остановилась въ упоръ, и двѣ круглыя, жирныя куропатки, съ шумомъ вылетѣли изъ-подъ ногъ. Два выстрѣла раздались имъ вслѣдъ; одна упала; шагахъ въ десяти, на мокрой травѣ курился пеньковый пыжъ; голубая полоска дыму прозрачнымъ облакомъ потянулась по влажному воздуху; собака, нетерпѣливо обнюхивая и озираясь, ходила кругомъ; словомъ охота началась во всей формѣ; но не одинъ изъ охотниковъ не могъ найдти въ ней на этотъ разъ того горячаго и поглащающаго интереса, съ какимъ бывало они оба отдавались этой забавѣ. Мысли ихъ и даже цѣль предпринятаго ими похода не имѣли ничего общаго съ несчастными куропатками, которыхъ Карька преслѣдовалъ съ такимъ неутомимымъ ожесточеніемъ. Андрей пошелъ съ намѣреніемъ вывѣдать у Григорія Алексѣевича что-нибудь на счетъ вопросовъ, его безпокоившихъ; а Лукинъ имѣлъ совсѣмъ другое въ умѣ. Бродя по кустамъ и стрѣляя, онъ безпрестанно оглядывался на село, которое давно уже было въ виду, и нѣсколько разъ посматривалъ на часы.
-- Будетъ, сказалъ онъ наконецъ, отдавая ягдташъ и ружье Андрею.-- Я пойду къ Лизаветѣ Ивановнѣ и пробуду до вечера у нея, а ты ступай домой и скажи Ивану Кузмичу, чтобъ онъ меня не ждалъ ни къ обѣду, ни къ ужину, что я возвращусь очень поздно. Или нѣтъ, погоди, сходи-тка сперва со мною въ Ручьи, да отдай куропатокъ всѣхъ до одной повару Лизаветы Ивановны, а то Барковъ пожалуй подумаетъ что я для него старался.