-- Григорій Алексѣичъ! Голубчикъ! Ты не шутя это говоришь?
-- Не шутя скажу, я тебѣ не совѣтую этого затѣвать.
-- Отчего жь такъ?
-- А такъ; положимъ, тебѣ и удастся какимъ-нибудь чудомъ; положимъ, ты тамъ уроками или иначе какъ-нибудь успѣешь устроить свои дѣла, а она къ тому времени будетъ за штатомъ, въ нуждѣ, будетъ бѣдствовать, и польстится на твои предложенія, или придетъ охота имѣть семейство, дѣтей, вести тихую жизнь... ну, словомъ, по какимъ бы то ни было поводамъ, согласится пойдти за тебя. Что ты думаешь, ты будешь съ ней жить какъ съ другой женщиной?.. Нѣтъ, братецъ, помяни мое слово, будешь носить рога.
-- Отчего такъ?
-- А отъ того, что оно въ порядкѣ вещей. У ней, видишь, вкусы такіе, что ей нужно въ годъ, по меньшей мѣрѣ, тысячъ пятнадцать; а не найдетъ она ихъ у тебя, будетъ искать у другихъ, и найдетъ у кого-нибудь, знакомыхъ-то у ней много...
Матюшкинъ опять понурилъ голову и опустилъ глаза въ полъ.
-- Я не совѣтую, продолжалъ Лукинъ.-- Если ты дорожишь своимъ счастіемъ хоть на волосъ, брось эти мысли, выкинь ихъ вонъ изъ головы совершенно и не ходи больше къ ней, забудь ее.
-- Не могу, глухо выговорилъ Матюшкинъ.
-- Стыдись, Борисъ Петровичъ, что за бабство!.. Подумай, ну еслибъ это еще была другая какая-нибудь, а то вѣдь ты знаешь черезъ какія мытарства она прошла!.. Смотри, я тебѣ говорю серіозно: остерегись во время, а не то будешь послѣ жалѣть!..