Левель слушалъ презрительно.
-- Ну, если такъ, то намъ болѣе не о чемъ говорить. Мое дѣло кончено... Прошу васъ распоряжайтесь, сказалъ онъ пришедшему съ нимъ становому. Тотъ живо распорядился. Кликнули понятыхъ; нѣсколько ящиковъ въ комнатѣ было отперто и осмотрѣно; письменный столъ и комодъ запечатаны. Никиту заперли подъ замокъ, въ другую избу и къ окошку приставили сторожа. На другой день, къ обѣду, пріѣхалъ исправникъ съ писцомъ. Нѣсколько мужиковъ изъ окрестностей собрано было еще съ утра, пригласили священника и слѣдствіе началось. Оно было наряжено изъ Торопца, по поводу жалобы, поданной отъ помѣщика въ судъ, на мошенническую порубку лѣсовъ въ имѣніи, свѣдома и съ участіемъ его крѣпостнаго прикащика. Слѣдствіе продолжалось недолго. Такъ вѣрно и такъ старательно собраны были всѣ данныя, на которыхъ основана жалоба, съ подробными указаніями лицъ, мѣстностей, времени и т. д., что ни одной минуты не было потеряно даромъ. Къ ночи все кончилось, и Никита, закованный, отвезенъ въ острогъ. Дѣло, конечно, не обошлось безъ тяжелыхъ сценъ. Въипродолженіи слѣдствія, Марѳа ходила къ Павлу Петровичу раза три. Въ первый разъ, онъ принялъ ее довольно ласково; самъ поднялъ съ полу, когда она бросилась передъ нимъ на колѣна, и долго, внимательно успокоивалъ; но потомъ не велѣлъ пускать. Когда увозили мужа, она съ груднымъ ребенкомъ кинулась подъ ноги лошадямъ; ихъ въ ту же минуту остановили; несчастная женщина лежала безъ памяти на землѣ. Левель велѣлъ ее отнести и тутъ же послалъ за докторомъ въ городъ. Все это вмѣстѣ растроило его очень замѣтно, но не смягчило ни на волосъ. День или два, онъ ходилъ озабоченный, мрачный; потомъ приказалъ заложить лошадей и поѣхалъ къ сосѣдямъ. Большая часть ихъ были едва знакомы ему по именамъ; другихъ онъ помнилъ въ лицо, какъ старыхъ пріятелей своего отца. У этихъ онъ не былъ еще съ пріѣзда; а между тѣмъ ему нужно было увидѣть кого-нибудь, чтобы разспросить, посовѣтоваться о разныхъ вещахъ. Разъѣзды шли медленно, какъ это бываетъ обыкновенно въ деревнѣ. Жара, дороги тяжелыя, разстоянія длинныя; въ каждомъ мѣстѣ надо по крайней мѣрѣ хоть лошадей покормить; а тутъ обѣдъ или ночь застаютъ васъ въ гостяхъ. Послѣ обѣда, обычай требуетъ посидѣть, отдохнуть; а ночью хозяева угрожаютъ мостами, оврагами, переправами и выѣздъ откладывается до слѣдующаго утра. Но по утру нельзя же уѣхать безъ чаю; а разстояніе отъ чая до обѣда, въ деревнѣ, бываетъ нерѣдко короче чѣмъ разстояніе между двумя сосѣдями. Левель сначала спѣшилъ, отговаривался; но потомъ убѣдясь, что поспѣшность не служитъ рѣшительно ни къ чему, предоставилъ все случаю. На четвертый день, онъ пріѣхалъ въ полдень, къ одному изъ извѣстныхъ торопецкихъ старожиловъ, старому другу его отца, Кирсанову.
Василій Михайловичъ Кирсановъ былъ старый драгунскій поручикъ въ отставкѣ, толстякъ, лѣтъ 50, съ парой длинныхъ-предлинныхъ усовъ на широкомъ, татарскомъ лицѣ, большой хлѣбосолъ, гастрономъ и отличный хозяинъ. Онъ засталъ его на балконѣ, въ бухарскомъ халатѣ, въ туфляхъ, съ длиннымъ черешневымъ чубукомъ и съ нумеромъ Инвалида въ рукахъ. Василій Михайлычъ не вдругъ узналъ Левеля. Прапорщикъ, котораго онъ видѣлъ лѣтъ десять тому назадъ въ гостяхъ у отца, розовый, тоненькій мальчикъ съ дѣтскою улыбкой на дѣтскомъ лицѣ, съ мягкими бѣлокурыми усиками и съ дѣвственными эполетами на плечахъ, явился теперь передъ нимъ въ полной силѣ и цвѣтѣ лѣтъ, статнымъ мущиной, столичнымъ бариномъ, львомъ, съ увѣренностію во взглядѣ, съ опредѣленнымъ, строгимъ покроемъ лица. Въ сѣрыхъ глазахъ свѣтилась зрѣлая мысль; рѣчь, поступь и обращеніе носили печать спокойной твердости, развитаго вкуса и свѣтскаго опыта.
-- Василій Михайлычъ!.. Не узнаете?... Левель, вашъ старый сосѣдъ...
-- Ба! Ха, ха, ха!.. Павелъ Петровичъ! воскликнулъ Кирсановъ, обнявъ и цѣлуя его по-русски, въ обѣ щеки.-- Простите.... совсѣмъ ослѣпъ, хоть очки надѣвай!... Вотъ, батюшка, что значатъ года! И зналъ, что вы здѣсь, и ждалъ и самъ собирался, а тутъ гляжу цѣлый часъ, точно въ жизнь свою не видалъ.... Ну, правду сказать, ивы-то вѣдь какъ перемѣнились! Теперь, какъ присмотришься, конечно узнаёшь; какъ не узнать! Но десять лѣтъ, сударь мой, десять лѣтъ!.. Васъ они еще въ гору везли; а меня ужь подъ гору. Старъ сталъ... Эй! Кто тамъ? Авдотья! Анисимъ!.. Скорѣй бѣги къ барынѣ, скажи гости есть; да не сказывай кто; посмотримъ, узнаетъ ли.
Не успѣлъ онъ договорить, какъ барыня выбѣжала сама на балконъ.
-- Павелъ Петровичъ! сказала она, всплеснувъ руками.-- Вотъ дорогой гость!
Легкая краска вспыхнула на лицѣ капитана при встрѣчѣ со старою своею пріятельницей Клеопатрой Ивановной. Онъ ловко раскланялся и поцѣловалъ у ней руку.
Клеопатра Ивановна была худенькая брюнетка лѣтъ подъ сорокъ, одна изъ тѣхъ барынь времени онаго, которыя знали Бальзака почти наизусть и вѣрили въ мудрость его какъ въ Евангеліе, всегда одѣвались старательно, были вѣчно чувствительны и вѣчно не въ мѣру надушены Она подурнѣла и постарѣла жестоко съ тѣхъ поръ, какъ Левель ухаживалъ за ней въ отпуску; почти одна только рамка прошедшаго сохранилась; но и самая эта рамка носила еще на себѣ печать женской граціи. Лицо еще было довольно свѣжо; глаза еще молоды, руки еще нѣжны и красивы.
Всѣ трое, какъ часто случается въ деревенскомъ быту, искренно рады были увидѣть другъ друга. Сосѣда приняли какъ роднаго. Отличный обѣдъ былъ заказанъ; бутылка съ завѣтнымъ виномъ откупорена; завтракъ поданъ немедленно на балконъ. Начались разговоры, разспросы. Старое вызвано было на сцену и весело перебрано все до ниточки. Мало-по-малу, дѣло Дошло и до новаго. Левель описывалъ рѣзкими красками страшный хаосъ, въ какомъ онъ нашелъ свое Троицкое. Исторія о порубкѣ лѣсовъ и о слѣдствіи къ этому времени была ужь извѣстна сосѣдямъ. Онъ повторилъ ее въ самыхъ короткихъ словахъ.