-- Многимъ здѣсь кажется это жестоко, прибавилъ онъ.-- То-есть мнѣ этого не говорятъ прямо, но по разнымъ намекамъ легко догадаться, что мнѣ не сочувствуютъ. А между тѣмъ, какъ, по ихъ мнѣнію, я долженъ былъ поступить? Не могъ же я самъ быть судьей въ своемъ дѣлѣ и расправляться по собственному усмотрѣнію? Законъ, не спорю, можетъ быть слишкомъ строгъ; но каковъ бы онъ ни былъ, онъ все-таки легче и благороднѣе произвола.
Клеопатра Ивановна слушала одобрительно, несовсѣмъ понимая въ чемъ дѣло. Кирсановъ пожалъ плечами.
-- Знаете что? сказалъ онъ.-- Плюньте вы на ихъ толки!.... Знаю я эти сострадательныя сердца и что у нихъ за совѣсть!... Вора подъ судъ отдать, это жестоко; а спросите какъ у нихъ честный мужикъ живетъ? Вотъ что съ!.... Я, Павелъ Петровичъ, человѣкъ стараго вѣка и всѣхъ вашихъ тонкостей, философіи этой на счетъ произвола, закона и прочаго разбирать не берусь; ну, а Никиту знаю; случалось съ нимъ дѣло имѣть и я вамъ скажу такого мошенника здѣсь не найдешь. Еслибъ его повѣсили, да я бъ и тогда сказалъ: по дѣломъ. Подумайте-ка, лѣсъ лѣсомъ; да кромѣ лѣсу-то, вѣдь онъ у васъ мужиковъ разорилъ!
Левель потупилъ глаза.
-- Въ этомъ я самъ виноватъ прежде всѣхъ, замѣтилъ онъ
-- Вы? спросилъ старый сосѣдъ съ удивленіемъ.
-- Да, я дурно исполнилъ свою обязанность. Со смерти отца, десять лѣтъ, ни разу сюда не заглянулъ положился на человѣка, котораго я не зналъ...
-- Хмъ! да, ошибка довольно обыкновенная. Хозяйство, батюшка, это такая вещь, въ которой, собственно говоря, ни на кого нельзя положиться вполнѣ, а ужь если кому довѣряешь по крайней необходимости, то надо знать человѣка какъ собственные пять пальцевъ. Не то, что Никита вашъ, эта шельма отъявленная, а другой и порядочный человѣкъ безъ всякаго умысла можетъ напакостить: потому что тутъ мало одной простой честности, и даже простаго умѣнья мало; а надо дѣло любить; свой, кровный, интересъ надо чтобы въ дѣлѣ былъ; вотъ что-съ.
Левель вздохнулъ.
-- Ну, какъ же, надолго вы къ намъ? спросила Кирсанова.