Она говорила долго и краснорѣчиво; но чтобы она сказала, еслибы могла заглянуть въ душу своего пріятеля и увидѣть, какой результатъ имѣли ея слова. Результатъ этотъ, незначительный самъ по себѣ, тѣмъ не менѣе удивглъ бы ее не мало; потому что онъ былъ совершенно противенъ тому, чего, казалось бы, слѣдовало ожидать. Деревенская барышня не потеряла нисколько въ его глазахъ; напротивъ, образъ ея очертился какъ будто яснѣе въ его головѣ и сталъ привлекательнѣе, милѣе.
Впечатлѣніе врѣзалось глубже; кой-какія догадки были оправданы, кой-какія сомнѣнія уничтожены. Желаніе сблизиться, познакомиться покороче, заговорило рѣшительнѣе чѣмъ прежде. Свѣтскія женщины, въ кругу которыхъ Левель провелъ десять лѣтъ, надоѣли ему до нельзя. Онъ зналъ наизусть ихъ привычки, манеры, ихъ вкусы и взгляды на жизнь. Онъ изучилъ хорошо ихъ шумную сферу, и по характеру не сочувствуя этой сферѣ, смотрѣлъ совершенно въ другую сторону. Сердце и мысль искали чего-нибудь новаго, свѣжаго. Уединенная, тихая жизнь, просторъ и свобода манили его на другую дорогу, на которой все встрѣчное получало какой то новый смыслъ, измѣрялось другимъ масштабомъ, цѣнилось другою цѣной. Этого Клеопатра Ивановна, безъ сомнѣнія, не могла знать; да еслибъ и знала, то не могла бы понять. Всѣ вкусы ея, надежды, желанія, все это рвалось изъ Незвановки куда-нибудь въ Петербургъ, въ Москву, туда, откуда наряды ея выписывались, откуда летѣли по почтѣ романы, и письма, и сплетни... Тамъ для нея была жизнь, настоящая жизнь; а деревня -- изгнаніе. Чтобъ онъ, ея cher ami, ея старый поклонникъ и обожатель, онъ свѣтскій, богатый и все еще молодой человѣкъ, чтобъ онъ могъ серіозно бѣжать изъ столицы куда-нибудь въ глушь, она не могла себѣ это представить. Чтобъ ему могла нравиться домосѣдка, дикарка, уѣздная барышня, изъ которой никакъ нельзя сдѣлать модную даму... fi donc! pas si bête!... Она знаетъ его немножко!.. Она головой отвѣчаетъ, что онъ не такъ простъ.
Гости жили въ Незвановкѣ еще день или два, послѣ чего Левель уѣхалъ въ городъ, по разнымъ дѣламъ, а Лизавета Ивановна съ Машей въ Ручьи. Прощаясь, онъ обѣщалъ навѣстить ихъ при первомъ удобномъ случаѣ, а Веригина обѣщала, какъ только увидитъ его у себя, тотчасъ дать знать о томъ Усову, съ которымъ, послѣ всего слышаннаго отъ старушки, Левель желалъ увидѣться, чтобы лично поговорить.
Все это устроилось очень скоро, и съ первой же встрѣчи дѣло пошло на ладъ. Добрый, прямой старикъ такъ понравился капитану, что онъ, не задумываясь, предложилъ ему перейдти управителемъ въ Троицкое. "Что касается до условій, прибавилъ Левель, то они совершенно зависятъ отъ васъ; назначайте ихъ сами; я вамъ обѣщаю, что я ихъ приму."
Иванъ Кузмичъ, разумѣется, былъ не прочь. Несмотря на свой кроткій нравъ, онъ не ладилъ съ Барковымъ, и это тянулось ужь очень давно, еще съ осени. Только что новый помѣщикъ остался полнымъ хозяиномъ Жгутова, какъ въ имѣніи началась ломка со всѣхъ концовъ. Старый порядокъ, обычаи, съ которыми народъ сжился и къ которому былъ привязанъ, цѣнились ни въ грошъ. Барковъ ихъ и знать не хотѣлъ. У него все заранѣе было высчитано по пальцамъ и расписано по графамъ. Хозяйство должно было двигаться какъ машина, въ которой живой человѣкъ исчезалъ, становился простымъ колесомъ или цифрой: отъ него ожидали такой же точности, такого же неуклоннаго, равномѣрнаго результата. Все это камнемъ легло на шею бѣднаго старика управляющаго. Не говоря ужь о множествѣ лишнихъ хлопотъ, ему приходилось разыгрывать роль совершенно ему несвойственную. Онъ долженъ былъ требовать того, чего прежде не требовалъ никогда, объяснять чего самъ не понималъ, взыскивать самъ не зная за что. Народъ громко ропталъ. Къ веснѣ, пять или шесть человѣкъ изъ лучшихъ работниковъ оказались въ бѣгахъ. Это слегка озадачило господина Баркова, но не могло образумить его вполнѣ. Вмѣсто того чтобъ отпустить хоть немножко поводья, онъ началъ затягивать ихъ еще туже, сталъ взыскательнѣе, настойчивѣе. Всѣ прошлыя неудачи приписаны были нерадѣнію или упрямству Усова. Непріятности пошли каждый день. Раза два или три, дѣло дошло до того, что бѣдный Иванъ Кузмичъ готовъ былъ все бросить и напрямикъ говорилъ объ этомъ Баркову; но тотъ, не имѣя въ виду постоянно жить въ Жгутовѣ и боясь потерять человѣка испытанной честности, не рѣшался его отпустить. Все это Усовъ разказывалъ очень подробно, на свой манеръ.
-- Ахъ, матушка Лизавета Ивановна! говорилъ онъ въ Ручьяхъ, при Левелѣ и при Марьѣ Васильевнѣ.-- Еслибы вы видѣли, что у насъ тамъ творится!... Все сердце переболѣло за нашихъ бѣднягъ-мужиковъ! Расправа идетъ каждый день, а что толку?... Вѣрите, матушка, вотъ двадцать четвертый годъ въ Жгутовѣ, а такого несчастнаго года еще не видалъ! Ужь что-то изъ этого выйдетъ изо всего?... Богъ вѣсть!...-- Онъ печально махнулъ рукой.-- Не думалъ покойникъ Алексѣй Михайловичъ какъ все повернется по смерти его!... Чай не лежится ему теперь въ могилкѣ!...
-- У Алексѣя Михайловича не осталось дѣтей? спросилъ Левель.
-- Былъ, сударь, одинъ сынокъ.
-- А какъ его звали?
-- Звали его Григоріемъ Алексѣевичемъ... Добрый былъ баринъ! Да вишь доля то ему выпала несчастливая.