-- Маша! Что съ тобой, матушка? Что у тебя вѣрно зубы опять болятъ? спросила у ней Лизавета Ивановна, вечеромъ, когда Левель, сидѣвшій въ Ручьяхъ цѣлый день, уѣхалъ домой.
-- Нѣтъ, ничего, отвѣчала вполголоса дочь, протирая глаза рукой.
-- Что жь это ты сегодня такая кислая? Съ Павломъ Петровичемъ такъ невесело, точно какъ нехотя говорила? Что у васъ тамъ? Поссорились, что ли?
-- Нѣтъ, маменька, мы не ссорились.
-- Что, онъ тебѣ книжки привезъ?
-- Да, привезъ.
-- Вотъ видишь, мой другъ, какой онъ добрый! Какъ онъ о тебѣ думаетъ!... Надо цѣнить это, Маша; надо быть благодарною.... Христосъ велитъ даже и злыхъ, ненавидящихъ насъ любить; кольми паче такихъ какъ онъ, милыхъ, добрыхъ людей....
Маша молчала, потупивъ глаза.
-- И что за диво такое! Понять не могу. Добро бы въ первый разъ встрѣтились, а то въ Александровъ день будетъ два мѣсяца, что знакомы. И вмѣстѣ гуляли и говорили, и все шло такъ ладно, а тутъ, глядь, словно черная кошка межь васъ пробѣжала!... Ты и прошедшій разъ съ нимъ какъ-то такъ непривѣтливо обошлась, а сегодня ужь просто смотрѣть даже больно!... Что тебѣ въ немъ не понравилось что-нибудь? Или замѣтила что, скажи-ка?... Наврали тамъ что-нибудь въ дѣвичьей про него?
-- Нѣтъ, ничего.