Срокъ этотъ длился. А въ Ручьяхъ между тѣмъ шли печальные дни. Въ тотъ же вечеръ, Лизавета Ивановна узнала все, что ей нужно было узнать, въ качествѣ доброй, заботливой матери. Въ одномъ Маша призналась ей съ перваго слова, остальное она угадала. Пошли выговоры, упреки, слезы.
-- Чего еще ждешь? говорила старушка, раскладывая свой пасьянсъ.-- Что думаешь? женихи-то, какъ жаворонки, будутъ къ тебѣ каждый годъ прилетать? Станутъ упрашивать, кланяться: Марья Васильевна! будьте милостивы! выберите! осчастливьте!.. Или думаешь, онъ станетъ ждать? Не станетъ; я тебѣ говорю. Я это дѣло знаю, какъ оно у нихъ дѣлается. Плюнетъ, да и найдетъ себѣ какую-нибудь другую, умнѣе тебя... А ты тутъ сиди у моря, да погоды жди. Досидишься до той поры, что въ старыя дѣвки запишутъ... Весело будетъ! нечего говорить! И ужь мнѣ-то какъ весело! Мнѣ-то какъ!..-- Старушка утерла слезы и понюхала табаку.-- Ты меня въ гробъ сведешь, Маша!..
И какъ будто нарочно, чтобы доказать возможность этой печальной развязки, Лизавета Ивановна, дня черезъ два, захворала.
Маша была перепугана въ высшей степени. Она плакала и молилась по цѣлымъ часамъ. Страхъ, что мать ея вдругъ умретъ и что она будетъ ея убійца, что у ней на душѣ останется вѣчный упрекъ, сталъ преслѣдовать ее неотступно. Ночью и днемъ, во снѣ, наяву, черныя мысли закрадывались къ ней въ душу и не давали ей ни минуты покоя. Кончина, гробъ, похороны мерещились ей, и потомъ она одна въ домѣ, одна съ своею совѣстью, да съ своею невозвратною потерей... Бѣдняжка такъ похудѣла и такъ измѣнилась въ послѣдніе дни, что старый Иванъ Кузьмичъ, который, узнавъ о болѣзни Лизаветы Ивановны, пріѣхалъ ихъ навѣстить, увидѣвъ ее, просто ахнулъ.
-- Матушка Марья Васильевна! Что съ вами?.. Что вы, здоровы ли?
-- Ничего, Иванъ Кузьмичъ; я такъ... худо спала... и она, отвернувшись, стала тереть глаза.
-- Павелъ Петровичъ вамъ кланяется, продолжалъ тотъ.
-- А?.. Благодарю васъ, Иванъ Кузьмичъ... Ну что онъ... что вы окончили теперь перестройки? спросила она разсѣянно.
-- Кончили, сударыня, кончили нынче совсѣмъ; и ужь какъ у насъ хорошо теперь стало, просто сказать нельзя!.. Барскій-то домъ какъ игрушечка! Мебель вся новая; бронза, обои; полъ -- паркетъ блеститъ словно зеркало! Словно какъ во дворцѣ какомъ, такъ разукрашено!.. Пусто только, я Павлу Петровичу говорю. Что жь, говорю, ваше высокоблагородіе, хоть бы гостей теперь пригласили на новоселье. Пусть бы хоть кто похвалилъ насъ за наши труды... А онъ и рукой махнулъ. Такой нынче, Богъ съ нимъ, сталъ скучный, печальный. Ходитъ по комнатамъ, заложивъ руки за спину, да все думаетъ, думаетъ крѣпко о чемъ-то. Слова другой разъ отъ нихъ не услышишь весь день. Я ему говорю: скучновато у насъ, сударь, осенью, не то что у васъ въ Питерѣ. Вамъ не въ привычку деревня. Поѣхали бы хоть въ гости къ кому-нибудь. Вотъ онъ и поѣхалъ въ Незвановку.
-- Въ Незвановку? повторила Маша.