-- Что такое? спросилъ онъ встревоженнымъ голосомъ.
М* наклонился почти къ самому уху его, точно какъ будто сбирался открыть секретъ, и вдругъ закричалъ во все горло:
-- Веригиной дочка, Марья Васильевна, рыжая, выходитъ замужъ за Павла Петровича Левеля!.... Гвардеецъ! Двѣ тысячи душъ! Въ декабрѣ свадьба! Послѣ вѣнца, молодой увозитъ жену на праздники въ Петербургъ? Передъ отъѣздомъ пиръ зададутъ! Шампанское будемъ пить за здоровье! Уррра!
III. На новыхъ мѣстахъ.
Все сбылось какъ по писанному. Свадьба была отпразднована въ декабрѣ, и помѣщикъ М* пилъ шампанское за здоровье молодыхъ, и молодые уѣхали въ Петербургъ и пріѣхали назадъ въ Троицкое: Левель въ отставкѣ, съ чиномъ полковника, Маша съ доброю надеждой на повышеніе въ чинъ болѣе скромный конечно, но тѣмъ не менѣе интересный. Онъ привезъ съ собой повара, да дюжины двѣ новыхъ книгъ; она -- няньку съ отличными аттестатами, да цѣлый обозъ модныхъ тряпокъ и платья, да два или три романа, недавно вышедшихъ въ свѣтъ. Въ Троицкомъ все было приготовлено къ ихъ пріѣзду, и новая жизнь, на новомъ мѣстѣ, съ новыми воспоминаніями позади, съ новыми надеждами и заботами впереди, потекла для нихъ также, какъ часто течетъ для многихъ; то-есть въ ней не было ничего непредвидѣннаго или ярко-оригинальнаго. Новое, мало-по-малу обнашиваясь, становилось обыденнымъ, старымъ; привычка протаптывала во всемъ колею, по которой телѣга катилась мягко, мѣстами легонько подпрыгивая, но чаще безъ всякихъ препятствій, безъ всякихъ скачковъ, совершая свой будничный путь. Въ ноябрѣ, ровно годъ спустя послѣ того какъ они были помолвлены, Марьѣ Васильевнѣ Богъ далъ сына. Это новое пріобрѣтеніе встрѣчено было ею съ восторгомъ. Всѣ пробѣлы, остававшіеся въ душѣ отъ утраты дѣвичьихъ надеждъ, пополнены были, tant bien que mal, новымъ, богатымъ источникомъ радостей. Она привязалась къ ребенку съ увлеченіемъ необузданной страсти; сама кормила его и пеленала и ревновала ко всѣмъ, даже къ собственной матери, тоже влюбленной безъ памяти въ своего внука Васю; а такъ какъ старушка Веригина, въ первое время послѣ его рожденія, поселилась почти безвыѣздно въ Троицкомъ, то это маленькое существо, между своими обожательницами, скоро стало предметомъ самаго фанатическаго, самаго неистоваго идолопоклонства, какое только возможно себѣ представить-. Нянькѣ не позволяли почти и дотронуться до него. Обѣ женщины, съ утра до глубокой ночи, только и говорили, только и думали что о немъ, шили на него, совѣтовались о немъ, лѣчили его вдвоемъ отъ разныхъ мнимыхъ болѣзней. Все остальное пошло въ отставку или отодвинулось на второй планъ. Новое чувство, въ избыткѣ своемъ отражаясь на всей обстановкѣ, казалось, должно было сблизить Марью Васильевну съ мужемъ еще тѣснѣе чѣмъ прежде; но на повѣрку вышло не совсѣмъ такъ. Правда, когда она думала о немъ, онъ ей казался милѣе чѣмъ прежде, но за то она теперь думала о немъ далеко не такъ часто какъ прежде, и вообще, онъ утратилъ въ глазахъ ея свой непосредственный смыслъ; сталъ отцомъ ея Васи вопервыхъ, а мужемъ уже потомъ. Притомъ же она и видѣла его теперь не такъ часто какъ прежде. Онъ слишкомъ былъ занятъ другими предметами, чтобы принимать какое-нибудь дѣятельное участіе въ уходѣ за сыномъ. Получивъ отъ жены, въ свое время, съ избыткомъ, всю мѣру естественныхъ наслажденій, какую способна доставить дѣвичья свѣжесть и красота, несогрѣтыя страстнымъ влеченіемъ, онъ мало-по-малу дошелъ до той степени нравственнаго и физическаго спокойствія, которая достается въ удѣлъ счастливымъ мужьямъ послѣ перваго періода ихъ брачной жизни. Въ такомъ состояніи, ничто уже не мѣшало ему отдаться любимымъ своимъ занятіямъ, и онъ отдался имъ вполнѣ. Устройство имѣнія стало главнымъ предметомъ его заботъ. Ему посвятилъ онъ почти исключительно лѣто и осень; а съ наступленіемъ зимней поры, книги явились на сцену. Теорія заняла мѣсто практики и онато была его настоящею сферой. Онъ углубился въ нее съ увлеченіемъ, вдался, что называется, по уши и первое время былъ совершенно счастливъ. Маша то же была, или по крайней мѣрѣ ей казалось, что она счастлива. Каждый имѣлъ свою сферу, въ которой царилъ полновластно и двѣ эти сферы, несталкиваясь ни въ чемъ, уживались въ тѣснѣйшемъ сосѣдствѣ такъ мирно, какъ еслибы между ними лежали моря и горы и степи неизмѣримыя. Все шло какъ по маслу. Сходились за чаемъ, къ обѣду, да кромѣ того, раза два въ день, она заходила къ нему въ кабинетъ такъ, посмотрѣть что онъ дѣлаетъ и похвастать какимъ-нибудь новымъ успѣхомъ Васи... "Душка! Смѣется!.. Зубокъ прорѣзался!.. О! какой ангелъ! Пойдемъ посмотрѣть..." и они отправлялись въ дѣтскую.
Такимъ образомъ прошло года два, Маша опять была тяжела, а сынокъ ея уже бѣгалъ и говорилъ. Около этого времени, первыя тучки начали появляться на ихъ горизонтѣ. Онѣ набѣгали съ различныхъ концовъ. Началось съ того, что старушка Веригина стала похварывать. Съ самой весны, ей было то хуже, то лучше, то сызнова хуже. Она не могла уже ѣздить такъ часто, какъ прежде, къ своимъ, а въ Ручьяхъ, безъ дѣтей, скучала. Къ осени, Марья Васильевна уговорила ее поселиться совсѣмъ у ней въ Троицкомъ, съ тѣмъ, что хозяйство въ Ручьяхъ Павелъ Петровичъ возьметъ въ свои руки. Маша надѣялась, что при ней, не спуская глазъ съ внука, старушка поправится наконецъ совершенно; и точно, въ первое время, Лизавета Ивановна почувствовала себя гораздо бодрѣе; ходила, смѣялась, шутила, играла съ ребенкомъ по прежнему; но все это продолжалось какой-нибудь мѣсяцъ, не долѣе.
Въ одно дождливое и холодное осеннее утро, выходя изъ приходской церкви, гдѣ было такъ тѣсно и жарко, что многіе едва выстояли, она простудилась и къ вечеру вдругъ почувствовала себя очень дурно. Докторъ, за которымъ сейчасъ же послали въ городъ, увидѣвъ ее на другой день поутру, сомнительно покачалъ головою... Черезъ недѣлю ея не стало. Она умерла на рукахъ дочери, въ послѣдніе дни не отходившей отъ нея ни на шагъ. Ее схоронили въ оградѣ приходской церкви, въ полуверстѣ отъ Ручьевъ. Съѣздъ былъ большой. Многіе знали Лизавету Ивановну и любили за неподдѣльную ея доброту, за ровный, живой, уживчивый и веселый нравъ. Для Маши, потеря эта была невыразимо печальна и тяжела. Ей были дороги воспоминанія дѣтства и первой молодости и дорогъ былъ человѣкъ, который одинъ оставался живымъ свидѣтелемъ этого времени. Всѣ лица, ее окружавшія, какъ бы она ни любила ихъ, были новыя лица и не помнили ничего, не сочувствовали ей ни въ чемъ, что касалось до прошлаго, потому что не знали этого прошлаго. Со смертію матери прервалась послѣдняя нить живой связи съ тѣмъ, что когда то было такъ мило, такъ дорого, что заставляло дѣвичье сердце биться такъ сладко. Правда, у ней оставался братъ; но его увезли ребёнкомъ въ корпусъ и съ тѣхъ поръ она его видѣла только мелькомъ два раза. Онъ не жилъ съ ней въ одномъ домѣ всю жизнь, не дѣлилъ съ нею радости и горя.
Въ слезахъ и въ тоскѣ по этой потерѣ застало ее событіе совершенно другаго рода. У ней родилась дочь. Разстроенная, измученная, въ такую минуту, когда женщинѣ нужны всѣ силы, чтобы вынести раздвоеніе своего существа, Марья Васильевна захворала, и эта болѣзнь, усиленная душевными страданіями, оставила на ея организмѣ слѣды неизгладимые. Въ кроткомъ характерѣ стали являться проблески раздражительности почти безотчетной, вслѣдъ за которыми наступали длинные періоды тоски и упадка духа безъ всякой замѣтной причины. Предчувствія страха смущали ее порой и при этомъ, какъ часто бываетъ, когда болѣзненное броженіе души съ его химерическими продуктами начинаетъ брать верхъ надъ положительнымъ содержаніемъ жизни, она сдѣлалась равнодушнѣе къ внѣшней своей обстановкѣ. Съ появленіемъ дочери, первый пылъ материнской любви остылъ. Привязанность, раздѣленная на два предмета, стала спокойнѣе и, если можно такъ выразиться, экономнѣе прежняго. Но спокойствіе это было непрочно. Самый ничтожный случай, малѣйшій признакъ какой-нибудь самой обыкновенной дѣтской болѣзни, или даже малѣйшій предлогъ опасаться чего бы то ни было въ этомъ родѣ, выводили ее изъ себя.
Перемѣна эта давно замѣчена была мужемъ и очень его безпокоила. Онъ столько же любилъ жену, сколько миръ и спокойствіе въ домѣ. Здоровье Марьи Васильевны было дорого ему и само по себѣ и какъ залогъ семейнаго счастія въ будущемъ; а потому онъ, съ своей стороны, принималъ всѣ мѣры, какія при ихъ образѣ жизни можно было принять, чтобы поправить дѣло. Онъ нѣсколько разъ совѣтовался съ докторомъ. Докторъ былъ полковой и ѣздилъ къ нимъ изъ Торопца, гдѣ въ ту пору находилась какая-то штабъ-квартира. Онъ не былъ извѣстенъ учеными знаніями; но былъ опытный, пожилой человѣкъ и хорошій практикъ. Говоря свое мнѣніе о причинахъ, поддерживающихъ разстройство, онъ нѣсколько разъ намекалъ на тотъ образъ жизни, который они ведутъ, и наконецъ объяснился прямо.
-- Здѣсь глухо, говорилъ онъ.-- Поѣхали бы вы въ городъ куда-нибудь; тамъ все это какъ рукой бы сняло... Марья Васильевна барыня молодая; ей надо бы поразсѣяться, поплясать.