-- Жена не любитъ этого, отвѣчалъ Левель сухо; но докторъ былъ того мнѣнія, что надо попробовать, можетъ-быть и полюбитъ, и что во всякомъ случаѣ нечего спрашивать у больнаго любитъ или не любитъ лѣкарство, если ты думаешь, что оно должно пользу сдѣлать.
Левель задумался. Ему не по сердцу пришелся совѣтъ. Чтобъ исполнить его, надо было разстаться на долго или съ семействомъ или съ деревней. И то и другое было бы очень тяжело, разстроило бы всѣ его планы, все то спокойствіе духа, къ которому онъ такъ привыкъ. Еслибъ еще это было дѣйствительно нужно, онъ бы ни слова не сказалъ; но Осипъ Ивановичъ конечно преувеличиваетъ. Онъ совершенно не знаетъ Машу. Это не институтка, которая видитъ во снѣ дворцы, да набережныя, да кареты четверкой, гулянья, театры, кавалергардовъ верхомъ. Это лѣсной цвѣтокъ; ей свѣжій воздухъ нуженъ. Если ее увезти отсюда куда-нибудь (въ Петербургъ, разумѣется, больше куда же?), она тамъ зачахнетъ. Сначала понравится (какъ это ужь было разъ), а мѣсяца черезъ два станетъ плакать, скучать... Такъ думалъ Левель, и всѣ попеченія его о здоровьѣ жены вѣроятно окончились бы какой-нибудь лавро-вишневой водой или желѣзными каплями, да нѣсколькими лишними выѣздами къ сосѣдямъ, да двумя или тремя приглашеніями къ себѣ въ Троицкое (потому что давать балы Маша сама не захочетъ); но деспотическая судьба повернула все это по своему.
У него, какъ извѣстно, было другое село, Сорокино. Сорокино было богаче и лучше Троицкаго, въ которомъ онъ не имѣлъ намѣренія жить постоянно до тѣхъ поръ покуда не былъ женатъ. Но женитьба и то положеніе, въ которомъ засталъ онъ вотчину по пріѣздѣ, заставили его измѣнить совершенно свой планъ. Невозможно было и думать разлучить Машу съ матерью или требовать отъ старушки, чтобъ она навсегда оставила свою родину и кружокъ своихъ старыхъ друзей. Къ тому же, Троицкое было запущено. Надо было заняться устройствомъ крестьянъ, раззоренныхъ до тла и поставить хозяйство на твердую ногу. Такимъ образомъ, волей или не волей, онъ долженъ былъ поселиться въ Троицкомъ, если не навсегда, то по крайней мѣрѣ надолго. Но три года всего прошло, а Лизаветы Ивановны уже не было между ними. Съ другой стороны, хозяйственныя его затѣи все какъ то не клеились. Имѣніе, правда, давало доходъ; но этимъ онъ былъ обязанъ вполнѣ своему управляющему; а собственныя его недоспѣлыя книжныя свѣдѣнія и проекты различныхъ нововведеній, отъ которыхъ онъ ждалъ такъ много, до сихъ поръ не имѣли еще никакого успѣха и не принесли ему ни копѣйки. Сначала, это его-удивляло. Онъ не могъ себѣ объяснить отчего то, что дѣлалъ Иванъ Кузмичъ, и что очевидно противорѣчило самымъ простымъ, доказаннымъ истинамъ европейской науки, удавалось почти всегда и давало хотя очень скромный, но все-таки положительный результатъ; а то, что онъ самъ исполнялъ, и что, по вѣрнѣйшимъ разсчетамъ, должно было непремѣнно имѣть успѣхъ, отмѣчено было чистою убылью на страницахъ его счетной книги. Онъ ѣздилъ къ Кирсанову и къ другимъ знатокамъ, разспрашивалъ, спорилъ до слезъ. Доспорившись и додумавшись до того, что въ мозгу начинало ходить колесомъ, онъ бросалъ все съ досадою на руки Усова и принимался опять за книги.
Но Левель, какъ мы уже знаемъ отчасти, былъ не изъ тѣхъ людей, слабая мысль которыхъ тонетъ безвыходно въ кашѣ неразрѣшимыхъ сомнѣній. Разнаго рода догадки приходили ему наумъ, когда онъ доискивался причины своихъ неудачъ. Послѣ долгихъ, значительныхъ колебаній, онъ остановился на двухъ, самыхъ правдоподобныхъ. Вопервыхъ, всѣ опыты, дѣланные имъ по хозяйству, до сей поры, не имѣли объема цѣльной, послѣдовательной реформы. Это были не болѣе какъ урывки, въ которыхъ случаю предоставленъ былъ слишкомъ большой просторъ, а закону, напротивъ, почти не на чемъ было себя обнаружить. Можетъ-быть, думалъ онъ, еслибъ онъ былъ не такъ остороженъ и не боялся дать дѣлу крутой оборотъ, результатъ оказался бы ближе къ тому, чего слѣдовало желать.
Съ другой стороны, думалъ онъ, систематическая обработка земли стоитъ дорого, несравненно дороже чѣмъ старый, рутинный пріемъ, который можетъ быть только тѣмъ и беретъ, что дешевъ. Но, тутъ начиналась другая его догадка или, вѣрнѣе сказать, второй вопросъ, стоитъ ли эта почва тѣхъ денегъ и попеченій и времени и труда, которые надо въ нее уложить, чтобы дѣйствовать по всѣмъ правиламъ? Дастъ ли она, можетъ ли дать когда-нибудь, при самомъ счастливомъ стеченіи обстоятельствъ, тѣ выгоды, которыя обѣщаетъ наука, которая, можетъ быть, имѣла въ виду другой порядокъ вещей и другіе факты?... Василій Михайлычъ доказывалъ ему цифрами, что не дастъ; но Левель долго не вѣрилъ и спорилъ и дѣлалъ новые опыты и терпѣлъ новыя неудачи, пока наконецъ сильное подозрѣніе не утвердилось въ его головѣ, что здѣсь ничего не сдѣлаешь.
По мѣрѣ того, какъ оно утверждалось, Сорокино съ его благодатной землей и зажиточнымъ, сытымъ народомъ, начинало сильнѣе его привлекать. Большихъ препятствій къ переселенію теперь уже не было. Хлопоты, сопряженныя съ переѣздомъ, пугали его немножко. Сосѣдство съ губернскимъ городомъ и почти неизбѣжный рядъ новыхъ знакомствъ пугали гораздо сильнѣе. Но что дѣлать? думалъ онъ. Все на свѣтѣ имѣетъ дурную и хорошую сторону. Здоровье жены требуетъ перемѣны, разсѣянія; вотъ случай доставить ей все это самымъ короткимъ путемъ, не перевертывая ихъ тихаго образа жизни вверхъ дномъ и не рискуя ничѣмъ, не стѣсняя себя ни въ чемъ; потому что въ Сорокинѣ отъ нихъ совершенно будетъ зависѣть какъ жить. Если Машѣ понравится общество, можно будетъ купить домъ въ городѣ и пріѣзжать туда иногда; а какъ только наскучитъ, тотчасъ назадъ въ село. А въ Троицкомъ, здѣсь, останется Усовъ. Иванъ Кузмичъ лучше управится безъ него, потому что онъ только мѣшаетъ ему своими затѣями.
Обдумавъ свой планъ, Левель открылъ его Марьѣ Васильевнѣ. Сначала, это немножко ее встревожило; но она согласилась безъ всякаго возраженія. Троицкое, послѣ потери, которую она въ немъ вытерпѣла, опостылѣло ей; а въ Ручьяхъ, кромѣ старой мебели, да грустныхъ воспоминаній, не оставалось почти ничего. Что касается до сосѣдей, то между ними она не имѣла такихъ друзей, разлука съ которыми могла бы назваться большимъ лишеніемъ.
Только что переѣздъ окончательно былъ рѣшенъ, какъ начались сборы. Левель послалъ указъ старому камердинеру своей тетки Гордѣю Семеновичу или, какъ его запросто называли, Семенычу, который хозяйничалъ у него въ Сорокинѣ. Указъ состоялъ въ томъ, чтобы заготовить все нужное въ ожиданіи скораго ихъ пріѣзда и нанять для нихъ помѣщеніе въ городѣ, гдѣ онъ намѣренъ былъ поселиться съ женою на время, покуда большой, старый домъ въ селѣ приведенъ будетъ въ должный порядокъ подъ личнымъ его надзоромъ. Все, сколько-нибудь удобоперевозимое, отправлено было съ обозомъ. Въ мартѣ, великимъ постомъ, послѣ прощальнаго обѣда, на которомъ помѣщикъ М* еще разъ пилъ шампанское, Левель, со всѣмъ семействомъ, оставилъ Троицкое. Молебенъ и панихида за упокой души Лизаветы Ивановны отслушаны были еще наканунѣ, въ Ручьяхъ. Маша, рыдая, простилась со всѣми дворовыми своей матери. Одна дѣвушка изъ Ручьевъ и нѣсколько человѣкъ изъ Троицкаго, по собственной волѣ, отправились съ господами. И Иванъ Кузмичъ провожалъ ихъ до города.
Въ З* путешественники гостили долѣе чѣмъ въ строгомъ смыслѣ было необходимо; потому что ихъ домъ готовъ былъ скоро; но Левель, боясь, чтобы новое мѣсто не сдѣлало непріятнаго впечатлѣнія на жену, и желаніе представить его въ полномъ блескѣ, выждалъ пока деревья одѣнутся зеленью и тогда уже, въ одно ясное майское утро, отвезъ Машу съ дѣтьми въ село. Всѣ домашнія принадлежности, вся посуда, бѣлье, всѣ вещи ея до послѣдней мелочи, отправлены были наканунѣ и разложены по мѣстамъ. Гордѣй Семенычъ, сѣдой, важный съ виду старикъ, въ бѣломъ жилетѣ и въ бѣломъ галстукѣ, встрѣтилъ ихъ на крыльцѣ съ хлѣбомъ-солью и приложился къ рукѣ Марьи Васильевны. Когда они вошли въ комнаты, трудно было себѣ представить, чтобъ это былъ первый пріѣздъ: до такой степени все кругомъ имѣло жилой привѣтливый видъ. На кухнѣ ужь стряпали; столъ былъ накрытъ въ столовой и завтракъ стоялъ на столѣ; но имъ было не до завтрака. У Маши щеки горѣли отъ удовольствія. Держа за руку сына, который спѣшилъ за нею приплясывая, она бѣгала съ нимъ сама какъ ребенокъ изъ комнаты въ комнату, останавливаясь безпрестанно то тутъ, то тамъ и осматриваясь вокругъ съ любопытствомъ. Помѣщеніе было барское въ полномъ смыслѣ этого слова. Лучшія комнаты находились вверху, во второмъ этажѣ, одна сторона котораго выходила окошками въ садъ. Нѣсколько оконъ было отворено и теплое дыханіе воздуха, пропитаннаго ароматомъ черемухи въ полномъ цвѣту, поднималось къ нимъ снизу. Садъ былъ густой, старинный. Онъ обхватываетъ барскій домъ съ двухъ сторонъ. Сквозь вѣтви его столѣтнихъ липъ, мелькали древняя колокольня и крестъ на приходской церкви. Садъ и домъ стояли на высотѣ, которая справа кончалась оврагомъ. Въ оврагѣ, шумѣлъ ручей. Плотина и мельница видны были недалеко, съ другой стороны, изъ угловыхъ окошекъ дома. За мельницей лѣсъ; влѣво отъ лѣса поля и холмы, между которыми, въ отдаленіи, синѣла, мѣстами сверкая какъ серебро, одна изъ нашихъ большихъ, судоходныхъ рѣкъ. Съ балкона въ гостиной, на горизонтѣ, видна была свѣтлая точка, которая медленно двигалась.
-- Что это? спросила она, заслоняя глаза рукой, чтобы лучше видѣть.