Глухой стонъ былъ отвѣтомъ на эти слова. Всплеснувъ руками, она рванулась къ нему навстрѣчу, но нервы ея не выдержали, и въ ту минуту когда онъ обнялъ ея исхудалый станъ, она лежала у него на рукахъ безъ чувствъ.
Лукинъ самъ едва помнилъ себя. Что-то странное въ немъ совершалось. Въ эту минуту, семь лѣтъ какъ будто свалились съ плечъ его, и все, что растеряно или растоптано было въ теченіе этого времени, все возвратилось на мигъ. Онъ почувствовалъ себя опять юношей, преданнымъ и влюбленнымъ поюношески. Знойныя страсти молчали въ его груди; порча разврата не льнула къ этому чистому существу, которое онъ держалъ на рукахъ какъ ребенка и цѣловалъ какъ ребенка въ полуоткрытыя, блѣдныя губы, въ полузакрытыя вѣки глазъ.
Прошла минута... легкій румянецъ показался у ней на щекахъ. Онъ посадилъ ее на диванъ. Маша вздохнула и, открывая глаза, развела машинально волосы, опустившіеся на лобъ. Сознаніе скоро вернулось; лицо ея ожило, слезы блеснули, она взяла его руки и, прижимая ихъ къ сердцу, шептала что-то...
Нѣсколько разъ начинали они говорить, но разговоръ не вязался. Сбиваясь и запинаясь, съ большимъ трудомъ, онъ успѣлъ объяснить ей то, что казалось ему нужнѣе всего. Она слушала, понимая на половину. Въ свою очередь, когда Лукинъ спросилъ у нея о матери, она заплакала, и едва могла выговорить печальный отвѣтъ. На два или три другіе вопроса, онъ успѣлъ получить нѣсколью голыхъ, отрывочныхъ, но въ высшей степени интересныхъ свѣдѣній. Извѣстіе, что Иванъ Кузничъ обезпеченъ и живетъ управителемъ въ имѣніи Левеля, обрадовало его очень, но радость прошла, когда онъ узналъ что сталось съ отцовскимъ имѣніемъ послѣ его отъѣзда. Онъ долго не могъ говорить, и сидѣлъ, закрывъ руками лицо... Маша плакала... Наконецъ, онъ спросилъ у нея о Левелѣ, о томъ, когда и гдѣ она съ нимъ познакомилась и какимъ образомъ вышла замужъ... Она вспыхнула и начала говорить что-то съ жаромъ; но странное выраженіе лица, дико блуждающій взоръ и отсутствіе связи въ словахъ такъ поразили его, что онъ не рѣшился разспрашивать долѣе... Она была внѣ себя и дрожала какъ листъ. Онъ самъ былъ разстроенъ до крайности и чувствовалъ, что онъ постепенно теряетъ всю власть надъ собой.
Подъ конецъ, они сидѣли долго, взявшись за руки, и ни слова не говоря, смотрѣли другъ другу въ глаза... Въ залѣ, стѣнные часы пробили десять. Пора было кончить свиданіе. Опасность забыться и просидѣть до глубокой ночи пугала Лукина.
-- Я не могу оставаться дальше, шепнулъ онъ;-- прощайте.
-- Куда жь вы?
-- Я... въ городъ. Пора!.. Если я просижу еще часъ, никто не повѣритъ, что это мой первый визитъ.
Она смотрѣла ему въ глаза съ удивленіемъ, не совсѣмъ понимая что онъ говоритъ.
-- Къ тому же, вы слишкомъ встревожены; вамъ нуженъ покой. Скажите: гдѣ Павелъ Петровичъ останавливается въ городѣ? Я его отыщу, и завтра мы вмѣстѣ пріѣдемъ сюда.