Левель смѣялся, посматривая на гостя.
-- Спроси у Григорія Алексѣича, отвѣчалъ онъ.
Марья Васильевна посмотрѣла на Лукина. Лицо его показалось ей страннымъ. Въ немъ было что-то, чего она не могла себѣ объяснить. Сквозь вынужденную усмѣшку, просвѣчивало что то тревожное, озабоченное, какая-то сложная игра чувствъ, тайна которой была старательно спрятана. Для Маши, знавшей его хорошо, все это было замѣтнѣе чѣмъ для мужа, и сдѣлало на нее глубокое впечатлѣніе. Желая скрыть его, и сердечнымъ инстинктомъ угадывая затрудненіе своего стараго друга, она спѣшила перемѣнить разговоръ. Но послѣ ужина, когда Григорій Алексѣевичъ ушелъ къ себѣ, она повторила вопросъ свой мужу.
-- Какъ! Ты не угадываешь?.. отвѣчалъ тотъ, смѣясь.-- Да это наша кузина, Софья Осиповна!
Маша смотрѣла, широко открывъ глаза.
-- Не знаю что было послѣ, продолжалъ мужъ.-- Но въ Петербургѣ онъ сильно за нею ухаживалъ; да и она, надо правду сказать, была къ нему очень неравнодушна. Она сама просила меня отыскать его; а потомъ опредѣлила на службу къ мужу и увезла съ собой въ Сольскъ. Между нами сказать, тутъ было не безъ грѣха... До какой степени дѣло дошло, не берусь рѣшить; но... я сильно подозрѣваю... почти увѣренъ.
Марья Васильевна не отвѣчала ни слова. Щеки у ней горѣли; на сердцѣ жгло. Какое-то новое, до сихъ поръ незнакомое чувство зашевелилось въ груди. Что это такое, она не могла себѣ дать отчета; но это было мучительно... это было похоже на чувство какой-то обиды, или обидной, невыносимой ошибки, или потери... У ней точно отняли или грозили отнять какое-то дорогое сокровище!.. То, что она всегда считала своимъ, и что даже смерть не въ силахъ была у ней похитить, ускользало изъ рукъ теперь, и, странно сказать, ускользало въ прошедшемъ... Но можетъ быть это неправда?.. Павелъ Петровичъ, можетъ-быть, пошутилъ, или ошибся?.. Какъ жаль, что она не успѣла дослушать разказъ его до конца! Можетъ-быть все объяснилось бы иначе... А теперь, поди, жди, когда удастся опять встрѣтить его наединѣ!.. Случай такъ глупъ! Никогда не придетъ когда нужно!..
Но случай, какъ будто желая себя оправдать въ глазахъ Маши, на другое же утро былъ тутъ, готовый къ услугамъ.
Сейчасъ послѣ чая, Левель уѣхалъ опять на ферму. Онъ уѣхалъ одинъ; послѣ вчерашняго вечера, онъ не боялся ужь больше оставить гостя съ женой. "Маша имѣла ужь время привыкнуть къ чужому лицу," думалъ онъ. "Пусть привыкаетъ; ей это полезно... Пріѣдутъ Маевскіе; будутъ ѣздить сюда, и къ себѣ будутъ звать; а у нихъ она встрѣтитъ весь городъ..." Къ тому же, онъ самъ боялся наскучить пріятелю, ухаживая за нимъ, какъ за маленькимъ, цѣлый день.
Только что онъ уѣхалъ, какъ Маша нашла, что въ комнатахъ душно, и предложила Григорію Алексѣевичу идти въ садъ. Они сѣли въ тѣнистой аллеѣ, далеко отъ дома. Лукинъ продолжалъ свой разказъ; но это ужь было совсѣмъ не то, что вчера. Съ тѣхъ поръ какъ онъ встрѣтилъ Маевскихъ, подробности, которыхъ было такъ много вчера, и которыя такъ занимали Машу, исчезли Богъ знаетъ куда. Онъ разказалъ ей въ короткихъ словахъ развязку своихъ приключеній на станціи, пріѣздъ въ Петербургъ, знакомство съ Левелемъ, съ Софьей Осиповной, упомянулъ о Матюшкинѣ; но о томъ, какъ Матюшкинъ помогъ ему въ его планахъ, и о томъ, что онъ самъ искалъ сблизиться съ Софьей Осиповной,-- не сказалъ ничего... Вообще, весь періодъ его петербургской жизни переданъ былъ на скорую руку и на столько темно, что Марья Васильевна многаго не могла понять. Еще короче разказано было его пребываніе въ Сольскѣ... Когда онъ кончилъ, Маша съ минуту смотрѣла ему въ глаза, ожидая не скажетъ ли онъ чего-нибудь; но никакихъ объясненій и дополненій не было. Онъ молчалъ, опустивъ глаза въ землю, и чертилъ что-то палочкой на пескѣ.