-- Оставьте! продолжала она, едва помня себя отъ досады...-- Я вижу теперь, что я для васъ болѣе ничего не значу!
-- Вы ошибаетесь.
-- О, нѣтъ; ошибиться въ этомъ нельзя!.. Это ясно!
-- Марья Васильевна! продолжалъ Лукинъ, сильно взволнованный:-- я васъ не желалъ бы обманывать!.. Я бы дорого далъ за право открыть вамъ всю истину... но хотите ли вы ее знать?
-- Я хочу все знать.
-- Подумайте, чего вы отъ меня требуете?.. Вспомните... наше положеніе теперь не то, что было семь лѣтъ назадъ... Тогда я могъ говорить открыто обо многихъ вещахъ, о которыхъ теперь можетъ-быть лучше было бы молчать.
-- Нѣтъ; лучше знать правду,-- всю правду!
Лукинъ вспыхнулъ.-- О! если такъ, то я скажу правду!.. Клянусь Богомъ я васъ одну любилъ и до сихъ поръ люблю!.. Одна время, я думалъ, что мнѣ удастся забыть васъ съ другими... но я не могъ... Еслибъ я зналъ какъ это трудно, я не рѣшился бы на то дѣло, которое заперло мнѣ дорогу на родину и въ вашъ домъ!.. Знаете?.. Съ той поры, какъ мы съ вами разстались, не было дня, въ который бы я не думалъ о васъ и не жалѣлъ о потерянномъ... О! я люблю васъ по старому; а вы, милая Maрья Васильевна, вы любите ли меня еще хоть сколько-нибудь?..
Она сидѣла, опустивъ руки, обезоруженная, растерянная...-- Не спрашивайте! прошептала она.-- Зачѣмъ это спрашивать?
Дѣйствительно, спрашивать было не зачѣмъ. Все было ясно и такъ. Съ первыхъ словъ, она покраснѣла до плечъ. Торжество и волненіе, радость и страхъ написаны были у ней на лицѣ... Лукинъ оглянулся... все тихо кругомъ; листъ не шелохнется; густая чаща вѣтвей зеленымъ шатромъ раскинута во всѣ стороны... Въ крови огонь... нѣтъ силъ устоять противъ страшнаго искушенія...