-- Маша! прошепталъ онъ, подвигаясь къ ней тихо. Она опустила голову и закрыла лицо руками.
-- Маша... мой ангелъ!..-- Онъ обнялъ ее.
-- О! пощадите!.. шептала она, чувствуя огненный поцѣлуй у себя на лицѣ.-- Оставьте!.. Вспомните, вѣдь я мать!.. У меня есть дѣти... есть мужъ... Оставьте! Не смѣйте!.. О! я несчастная! сумашедшая! Что я надѣлала?.. Оставьте! Ради самого Бога!.. Прочь!..-- Она вырвалась вся въ слезахъ и убѣжала.
Нѣсколько дней послѣ этого, Лукинъ не имѣлъ случая поговорить съ нею. Марья Васильевна пряталась отъ него, избѣгала еге замѣтно, а если случайно ихъ оставляли вдвоемъ,-- молчала въ большомъ замѣшательствѣ или звала къ себѣ няньку съ дѣтьми. Ей становилось страшно, когда они оставались съ-глазу-на-глазъ; но этотъ страхъ не похожъ былъ на тотъ, который мучилъ ее всю ночь послѣ перваго посѣщенія Лукина. Опасность грозила теперь съ другой стороны, съ такой, о которой она до сихъ поръ и не думала. До послѣдняго случая ей и во снѣ не снилось то, что теперь ее волновало. Ей и въ голову не могло придти, чтобъ у ней, въ ея собственномъ сердцѣ, таилось зерно тревогъ и опасностей, чтобы между привязанностію къ мужу и чувствомъ къ этому человѣку могло возникнуть какое-нибудь противорѣчіе. Она чиста была до сихъ поръ, и хотя понимала возможность пасть, но понимала ее однимъ разсудкомъ. Для сердца, возможность эта казалась чѣмъ-то несбыточнымъ, химерическимъ, какою-то грезой, для которой нѣтъ мѣста въ дѣйствительномъ мірѣ. Такъ было до той минуты, когда она почувствовала себя вдругъ, безъ собственной воли, безъ всякаго предисловія, въ объятіяхъ Лукина. Съ этой минуты, все стало ясно для ней. Не падая, она поняла сердцемъ какъ можно пасть. Его жгучіе поцѣлуи бродили отравой у ней въ крови, и, подъ дыханіемъ этой отравы, изъ чистой, дѣвичьей привязанности выростала земная страсть... "Вотъ гдѣ опасность!" думала Маша, съ трепетомъ вспоминая служившееся... О! какъ страшно близка!.. и какъ беззащитна она передъ ней!.. Эти минуты... надо бояться ихъ какъ огня, надо бѣжать отъ нихъ издалека; потому что когда онѣ наступятъ, тогда уже поздно; нельзя отвѣчать ни за что!.. Тогда голова кружится, мысли путаются; всякое чувство долга, все чистое, все святое, блѣднѣетъ и исчезаетъ какъ дымъ!.. Эти минуты!.. Она хотѣла забыть ихъ и не могла. Онѣ повторялись для ней безпрестанно воображеніемъ, и при мысли о нихъ духъ захватывало, руки дрожали какъ въ лихорадкѣ...
Нѣсколько дней спустя, Левель, сбираясь въ городъ, предложилъ гостю ѣхать съ нимъ вмѣстѣ, съ тѣмъ чтобы къ вечеру воротиться въ село. Лукинъ очень радъ былъ этому случаю. Ему не хотѣлось уѣхать совсѣмъ, а между тѣмъ побывать въ З** и посмотрѣть что тамъ дѣлается -- было давно пора.
Передъ отъѣздомъ, онъ встрѣтилъ Марью Васильевну одну, въ гостиной. Она шла торопливо, потупивъ глаза, и готова была пройдти уже мимо, но онъ заступилъ ей дорогу въ дверяхъ.
-- Вы сердитесь на меня, мой другъ, бѣжите отъ меня? шепнулъ онъ тихо.
-- Пустите, отвѣчала она вполголоса,-- мнѣ нужно къ дѣтямъ идти.
-- Одно слово... Если вамъ непріятно, что я живу у васъ въ домѣ такъ долго и попадаюсь на каждомъ шагу, то я прошу васъ сказать мнѣ объ этомъ прямо, потому что я ѣду въ городъ и могу тамъ остаться, несмотря на всѣ убѣжденія Павла Петровича... Предлогъ пріискать нетрудно...
Она молчала, потупивъ глаза, въ большомъ замѣшательствѣ.