-- Григорій Алексѣичъ, вы здѣсь?
-- Здѣсь, отвѣчалъ онъ, вставая; дверь заскрипѣла, и навстрѣчу ему вышла Марья Васильевна. На плечахъ у нея накинутъ былъ старый суконный плащъ, весь вымоченный дождемъ, крупныя капли котораго, висѣвшія на вѣтвяхъ, осыпали ее съ головы до ногъ, прежде чѣмъ она успѣла выбраться изъ кустовъ. Она сѣла рядомъ, на камнѣ, онъ взялъ ее за руки, она положила голову къ нему на плечо. Долго сидѣли они такимъ образомъ, ни слова не говоря. Того, что происходило въ душѣ ихъ, ни онъ, ни она не съумѣли бы высказать. А между тѣмъ дождь началъ идти сильнѣе; платочекъ, которымъ повязана была ея голова, намокъ и прилипъ къ волосамъ, мокрыя руки охолодѣли.
-- Пора! сказалъ онъ, замѣтивъ, что она вся дрожитъ. Она прижалась къ нему еще крѣпче и плакала, не отвѣчая ни слова. На другомъ концѣ села, по дорогѣ, послышался стукъ колесъ.
-- Пора! повторилъ онъ, вставая. Она вскочила, не помня себя отъ горя, и рыдая, упала къ нему на грудь. "Гриша мой! Гриша!" повторяла она едва внятно. Прощальный поцѣлуй прозвучалъ въ потемкахъ; черезъ минуту, калитка скрипнула, и онъ остался одинъ. Онъ закусилъ себѣ губы до крови и стоялъ, не трогаясь съ мѣста, долго стоялъ, какъ будто прислушиваясь къ какому-то мнимому звуку, какъ будто еще ожидая чего-то. Мужичокъ въ таратайкѣ, закутанный въ рогожу съ головы до ногъ, проѣхалъ въ двухъ шагахъ отъ него. Стукъ колесъ вывелъ его изъ забытья.
"Все кончено!" подумалъ онъ про себя, махнулъ рукой и медленнымъ шагомъ пошелъ по дорогѣ.
IV. Полюбовная сдѣлка.
Все кончено,-- эта мысль преслѣдовала Лукина цѣлую ночь, и съ нею онъ проснулся на другой день поутру. Но все слово очень неопредѣленное; каждый его понимаетъ по-своему и даетъ ему тотъ размѣръ, какой, въ извѣстную минуту и при извѣстномъ случаѣ, совпадаетъ съ его кругомъ зрѣнія, а потому и Лукинъ, говоря: все, разумѣлъ подъ этимъ вѣроятно не болѣе какъ свои отношенія къ Марьѣ Васильевнѣ. Онъ ихъ разорвалъ, и это было для него очень больно, но къ чувству боли скоро стало примѣшиваться другое, болѣе сложное чувство, похожее на чувство человѣка, за которымъ гонятся по пятамъ, и который, чтобы легче бѣжать или свободнѣе защищаться, сбросилъ съ плечъ дорогую, но слишкомъ тяжелую ношу. Онъ поступилъ можетъ-быть жестоко и грубо, но это было въ характерѣ человѣка. Онъ не могъ остановиться безвыходно на чемъ-нибудь темномъ или двусмысленномъ. Во всемъ, что онъ начиналъ или что для него начиналось, ему нужна была положительная, ясно опредѣленная развязка, а гдѣ развязать было невозможно, тамъ онъ рубилъ и рвалъ, не щадя ничего, лишь бы вырваться на свободу. Одинъ узелъ такимъ образомъ онъ уже разорвалъ, и въ этомъ смыслѣ все точно могло считаться оконченнымъ; но съ другой стороны узловъ еще было много, такъ много, что онъ весь былъ опутанъ какъ сѣтью, и тутъ-то дѣло его не только не было кончено, а собственно едва начиналось. Вдобавокъ, оно было очень опасно и при слишкомъ-крутомъ оборотѣ могло погубить его невозвратно; а потому, какъ ни твердо онъ былъ намѣренъ дать сильный отпоръ и выбиться на свободу, но онъ видѣлъ ясно, что въ настоящее время этого сдѣлать нельзя, а надо ждать случая и отыскивать средства, которыхъ покуда не только не было у него подъ рукой, но даже и впереди не предвидѣлось. Онъ зналъ хорошо, что если онъ не согласится на сдѣлку, предложенную Барковымъ, то никакой юристъ въ мірѣ, какъ бы онъ ни былъ свѣдущъ въ подробностяхъ писаннаго закона или опытенъ въ ихъ практическомъ примѣненіи, не въ состояніи предсказать даже и приблизительно, чѣмъ все это можетъ окончиться, потому что въ дѣлѣ подобнаго рода, въ дѣлѣ, по рѣдкости выходящемъ изъ сферы обычнаго права, случай и произволъ почти всегда распоряжаются самовластно. "Слѣдовательно", рѣшилъ онъ, послѣ долгаго совѣщанія съ Иваномъ Кузмичемъ, убѣдясь окончательно, что ни вмѣстѣ, ни порознь, оба они не въ силахъ отыскать никакого выхода изъ ихъ запутаннаго положенія, "слѣдевательно нечего больше и толковать. Я пойду и покончу все разомъ. Да... позвольте, чуть не забылъ, что такое вы начали мнѣ разказывать, когда я васъ перебилъ? Что-то объ этой канальѣ, что пріѣхалъ сюда съ Барковымъ... Ѳедоръ, что ли? Какъ бишь его зовутъ?"
-- Такъ точно, Григорій Алексѣичъ, о Ѳедорѣ. Я хотѣлъ вамъ сказать, что до меня ужь давно доходили разныя сплетни, да я все думалъ, что наши дворовые путаютъ. Оно и точно, сударь, толку отъ нихъ добиться куды мудрено; да только вечеръ я своими ушайи слышалъ, какъ эта бестія хвасталъ, сидя вонъ тамъ, на крылечкѣ, у кухни съ прачкой и съ ключницей... было ихъ тутъ еще человѣка три, да я въ потемкахъ не могъ разглядѣть,-- хвасталъ, что онъ вашу матушку Марѳу Прохоровну знавалъ. Она, молъ, у насъ на селѣ жила, между нашими, толбинскими, Марѳушею прозывалась, а гдѣ обвѣнчана была съ вашимъ бариномъ, да и была ли, про то де вы лучше моего должны знать. Такъ вотъ, сударь, этакимъ-то манеромъ онъ тутъ давно ужь мутитъ. Я все собирался съ Дмитріемъ Егорычемъ поговорить; да думалъ, можетъ вы сами не доложите ли ему? Нужно бы молодца постращать маленько, а еще лучше, кабы Дмитрій Егорычъ попросту отослали его домой. На что онъ имъ тутъ? У насъ и безъ него народу не мало, есть кому прислужить.
-- Хорошо, я скажу, отвѣчалъ Лукинъ.
"Все кончено и тутъ, подумалъ онъ про себя.-- Дальше въ Жгутовѣ оставаться нельзя, а то меня со всѣхъ сторонъ такъ подкопаютъ, что не на что будетъ опереться. Земля подъ ногами провалится! Между своими станешь не свой! Вонъ! вонъ, отсюда, на свѣжій воздухъ и на просторъ!"