-- Съ моей, я готовъ сдѣлать все что угодно, да только не знаю, чего вы хотите?
-- Я долженъ имѣть какое-нибудь обезпеченіе!
-- Въ чемъ?
-- А въ томъ, что послѣ всего мною исполненнаго вы оставите меня въ покоѣ.
-- Хорошо, я готовъ; да какъ прикажете это сдѣлать, то-есть какую законную форму вы хотите этому дать? На словахъ легко сказать; но попробуйте изложить на бумагѣ, и если вы имѣете хоть какое-нибудь понятіе объ этого рода вещахъ (въ чемъ впрочемъ я нисколько не сомнѣваюсь), вы сами увидите, что это неисполнимо. Можно дать обязательство на уплату денегъ, можно отречься отъ какихъ-нибудь положительныхъ правъ или дать положительныя права; но обязаться оставить въ покоѣ, не упоминая, по какому дѣлу, или по какой претензіи, или въ какомъ случаѣ, это пожалуй можно, да къ чему это поведетъ? И въ какомъ судѣ, у какого маклера или нотаріуса заявите вы подобнаго рода актъ?... Впрочемъ можетъ-быть я не такъ васъ понялъ; можетъ-быть вы придумали что-нибудь, что мнѣ и въ голову не приходитъ.
Лукинъ не зналъ что сказать.
-- Позвольте мнѣ говорить откровенно, продолжалъ Барковъ,-- иначе мы никогда не кончимъ.
-- Говорите.
-- Мнѣ кажется, я могу угадать причину вашихъ опасеній. Вы не увѣрены въ вашихъ личныхъ правахъ; потому что вы рождены не въ томъ состояніи, къ которому вы теперь принадлежите, и вы опасаетесь, чтобъ я современемъ не поднялъ снова объ этомъ вопроса. Григорій Алексѣичъ! Я ужь не буду говорить, какъ обидно для меня такое сомнѣніе послѣ того, какъ вы разъ уже согласились на всѣ мои предложенія. Оставимъ нравственную сторону вопроса. Будемъ смотрѣть на него съ чисто-юридической точки зрѣнія. Скажите, чего вы боитесь? Неужели вы думаете, что, получивъ отъ васъ отреченіе отъ наслѣдства и сохранную росписку на 30.000 рублей, я могу начать споръ о вашихъ личныхъ правахъ, не запутавъ себя въ самый безвыходный и самый разэорительный лабиринтъ судебныхъ продѣлокъ, хлопотъ и непріятностей разнаго рода, не обѣщающихъ ровно никакой выгоды? Что я могу выиграть? Чего еще добиваться? Требовать опять денегъ? Это было бы столько же нелѣпо, сколько и подло; но положимъ, что я бы вздумалъ этого добиваться. Развѣ документы той сдѣлки, которую мы теперь намѣрены заключить, не выйдутъ при этомъ наружу и не заговорятъ противъ меня? А при такихъ свидѣтеляхъ противъ себя, какой шансъ успѣха могъ бы мнѣ оставаться? Повѣрьте: мы оба успѣли бы два раза умереть прежде чѣмъ я успѣлъ бы выиграть искъ и потомъ требовать отъ васъ выкупа. Надо быть записнымъ ябедникомъ и любить ябедничество артистически, для него самого, чтобы затѣять такую безсмыслицу. Подумайте хорошенько, и вы сами увидите, что я правъ.
Лукинъ молчалъ.