-- Ахъ, да!.. А что это отношеніе... по письму предводителя... по вопросу о земскихъ сборахъ?..
-- Готово.
-- Ну, слава Богу! Ѳедоръ Леонтьевичъ перекрестился.-- Всю ночь въ головѣ вертѣлось... Какъ только закрою глаза, такъ тутъ и есть... Тьфу ты, чтобъ ихъ чортъ побралъ!.. Чтобъ имъ всѣмъ лопнуть съ этими сборами!
-- Да они этого-то и боятся, ваше превосходительство, чтобъ имъ не лопнуть.
-- Какъ такъ?-- Ѳедоръ Леонтьевичъ широко открылъ глаза.-- А что оно у васъ здѣсь? Похажите-ка.
Лукинъ вынулъ бумаги, и они начали заниматься...
Било ужь половина двѣнадцатаго. Два раза, увѣсистая портьера, отдѣлявшая кабинетъ отъ сосѣднихъ комнатъ, шевелилась едва примѣрно и изъ-за складокъ ея два раза высовалось острое рыльцо Дуняшки съ приподнятымъ, маленькимъ, раздвоеннымъ носикомъ и съ гладко-Прилизанными аккрошкерами. На третій разъ, горничная вошла.
-- Барыня просятъ къ себѣ Григорія Алексѣича, объявила она такимъ бойкимъ тономъ, съ какимъ ни одинъ изъ подвѣдомственныхъ чиновниковъ не рѣшился бы открыть ротъ въ собственномъ кабинетѣ и въ присутствіи губернатора.
-- Сейчасъ, сейчасъ! отвѣчалъ Ѳедоръ Леонтьевичъ нетерпѣливо.-- Скажи, что сейчасъ придетъ.
Горничная ушла; но минутъ черезъ десять вернулась, повторяя свое приглашеніе полутономъ выше... "Сердиться изволятъ," прибавила она въ заключеніе.