Потомъ, въ одно утро, онъ вышелъ отъ доктора съ веселымъ лицомъ. Онъ узналъ, что главная доля опасности миновалась, и что можно имѣть надежду на выздоровленіе; потомъ, недѣлю спустя, что больная встала, и что болѣе нечего опасаться, если только какое-нибудь несчастное стеченіе обстоятельствъ не испортитъ дѣла... Планъ былъ готовъ у него въ головѣ. Онъ рѣшился поставить послѣднюю карту. Онъ намѣренъ былъ выслѣдить Левеля, и въ то время когда онъ уѣдетъ въ городъ, войдти къ ней открыто въ домъ. Тогда, думалъ онъ, нѣсколько словъ, и судьба его окончательно рѣшена... Онъ ждалъ съ нетерпѣніемъ, когда докторъ скажетъ, что Марья Васильевна совершенно здорова; но время шло и срокъ, назначенный ему Левелемъ, давно миновалъ, а опасность висѣла надъ нимъ какъ туча, съ каждымъ днемъ опускаясь все ниже и ниже... Пора, давно пора было сдѣлать что-нибудь, чтобъ обезпечить себѣ отступленіе въ случаѣ еслибъ ему пришлось оставить З***; но день за днемъ проходилъ, а такого отвѣта, какого онъ ждалъ, все не было. Слаба еще... сильный упадокъ духа... нервы ужасно разстроены... кашель тяжелый, вчера кровью харкала, сонъ очень плохъ... надо бояться, чтобы не осталось послѣдствій; за женщину съ такимъ слабымъ здоровьемъ нельзя отвѣчать, и т. д. Все это удерживало его отъ рѣшительнаго поступка. Онъ боялся, чтобы новое потрясеніе не уложило ее опять въ постель. Съ Маевской его отношенія были натянуты. Она не могла ему вѣрить вполнѣ, и не имѣла достаточныхъ свѣдѣній, чтобъ уличить окончательно. Она слѣдила за нимъ по прежнему и старалась поймать его въ разговорѣ, но новыхъ оплошностей не было; а между тѣмъ, ему день это дня становился противнѣе этотъ ревнивый надзоръ. Онъ началъ бывать у ней рѣже, отзываясь занятіями; часто сидѣлъ одинъ у себя на квартирѣ, выкуривая сигары безъ счета и по цѣлымъ часамъ не отходя отъ окна, или бродилъ безъ цѣли по улицамъ, или садился верхомъ и ѣхалъ куда-нибудь за городъ; а по ночамъ рѣзался въ карты у прокурора или у Кругликова. На душѣ у него лежала тяжесть. Онъ похудѣлъ, бѣлки у него пожелтѣли. Признаки желчнаго раздраженія появлялись и исчезали часто, какъ вспышки огня, задавленнаго снаружи.
Разъ, послѣ обѣда, онъ возвращался къ себѣ на квартиру изъ клуба. Погода стояла пасмурная, осенняя, накрапывалъ дождь; въ боковыхъ улицахъ почти ни души. Онъ былъ уже у воротъ и взялся за ручку калитки чтобы войдти, какъ вдругъ услышалъ, кто кто-то зоветъ его сзади...
-- Григорій Алексѣичъ! Григорій Алексѣичъ!
Голосъ былъ незнакомый. Онъ оглянулся... Какой-то баринъ, довольно полный, въ непромокаемомъ сѣромъ пальто, съ поднятымъ воротникомъ, и въ кожаной черной фуражкѣ, догонялъ его въ пролеткѣ. Лицо, съ перваго взгляда, тоже не напоминало ему ничего.
Пролетка остановилась. Полный господинъ расплатился съ извощикомъ, и вошелъ вслѣдъ за нимъ, въ калитку.
-- Григорій Алексѣичъ! Не узнаете?..
Тутъ только успѣлъ онъ вглядѣться... Его бросило въ жаръ... Онъ узналъ Баркова.
-- Вотъ случай! продолжалъ тотъ.-- Скажите пожалуста, какимъ это чудомъ!.. Мы всѣ васъ считали мертвымъ!.. Въ Псковскихъ Губернскихъ Вѣдомостяхъ напечатано было...
-- Вы ошибаетесь, холодно отвѣчалъ Лукинъ, смотря ему прямо въ лицо:-- Я васъ не знаю.
-- Забыли, продолжалъ тотъ улыбаясь,-- а я васъ помню... Я родственникъ вашъ, Барковъ, Дмитрій Барковъ, племянникъ покойнаго вашего батюшки.