-- Послушайте, господинъ Барковъ, отвѣчалъ онъ; -- еслибы вы, вмѣсто всѣхъ этихъ фразъ, отъ которыхъ меня тошнитъ, просто спрятали ваши бумаги подъ ключъ и сказали, что вамъ ничего больше не нужно, я бъ имѣлъ о васъ гораздо лучшее мнѣніе. Я бы считалъ васъ, извините за откровенность, считалъ бы васъ просто разбойникомъ.
Барковъ поблѣднѣлъ и вскочилъ со стула.
-- Куда вы?.. Сидите, не бойтесь, я сейчасъ кончу.
-- Милостивый государь! воскликнулъ тотъ въ сильномъ волненіи, размахивая руками:-- какое право имѣете вы отвѣчать бранью на мои дружескія слова? Вы... вы забываетесь милостивый государь! Вы употребляете во зло мое снисхожденіе къ несчастію.
-- Нисколько. Что за снисхожденіе? Никакого снисхожденія не было. Вы меня ограбили дочиста; отняли у меня не только все, что я имѣлъ, но почти все, что я буду когда-нибудь имѣть. Я нищій; но у меня осталось право высказать вамъ сполна, что я о васъ думаю..
-- Какое право!.. Вы не имѣете никакого!.. Я не позволю...
-- Желалъ бы я посмотрѣть, какъ вы не позволите, сказалъ Лукинъ, въ свою очередь, вставая со стула и подходя къ нему близко. Барковъ былъ взбѣшенъ до того, что губы у него побѣлѣли; но въ эту минуту чувство самосохраненія saговорило въ немъ громче гнѣва. Онъ опустилъ глаза и отошелъ въ сторону.
-- Послушайте, Барковъ, продолжалъ тотъ,-- не будьте бабой. Выслушайте спокойно, что я вамъ скажу, и потомъ дѣлайте или отвѣчайте все, что угодно; я не уйду, если нужно; но я говорю вамъ заранѣе, не уйдете и вы. Я не искалъ объясненія; но если вы сами на него напросились, то ужь извольте слушать. Я повторяю: до сей поры, я считалъ васъ просто разбойникомъ; а теперь считаю еще и плутомъ. Вспомните, что вы сейчасъ говорили и въ какую минуту! Вы сами увидите, что на васъ и смотрѣть иначе нельзя. Обобравъ человѣка дочиста, такъ дочиста, какъ никакой каторжникъ на большой дорогѣ не въ состояніи обобрать, вы надѣли маску честнаго человѣка на волчью морду; вы начали хвастать, что вы уладили дѣло безъ ссоры, какъ можно менѣе стѣснительнымъ образомъ для него; вы имѣли безстыдство протянуть ему руку и предлагать вашу дружбу. Чтожь, я не гордъ. Честное слово даю, что еслибы вашъ лакей, котораго я сію минуту столкнулъ съ крыльца внизъ головой, пришелъ ко мнѣ черезъ полчаса и сказалъ: "Григорій Алексѣичъ, помиримся; вотъ вамъ моя рука", я бы посовѣстился ему отказать; потому что, въ моихъ глазахъ, онъ былъ бы гораздо благороднѣе васъ. Онъ не цѣловалъ, какъ Іуда, того, кого онъ задумалъ продать; онъ не ласкалъ овцы, которую собирался зарѣзать. А вы... вы, Барковъ?.. Ставьте къ зеркалу; посмотрите на что вы похожи. На васъ лица нѣтъ; вы слова не въ состояніи выговорить, такъ вы перетрусили... Прощайте. Нате вамъ ваши бумаги.-- Онъ схватилъ со стола подписанные листы и бросилъ ихъ на полъ, къ ногамъ Баркова.-- Нате ихъ, ѣшьте! Отъ всей души желаю вамъ подавиться!
Съ этими словами, онъ вышелъ изъ комнаты, оставивъ Баркова переваривать на досугѣ то, что было говорено. Какъ удалось это Баркову, неизвѣстно; знаемъ только, что долго онъ бѣгалъ по комнатѣ, отъ времени до времени останавливаясь у стола, выпивая стаканъ холодной воды, и очень запальчиво бормоча что-то такое, самъ про себя; а документы, все это время, валялись измятые и разбросанные на полу. Черезъ полчаса, впрочемъ, они были подняты, старательно сложены и спрятаны въ портфель; а ихъ обладатель сидѣлъ за столомъ и пилъ чай. Часу въ десятомъ, Лукинъ получилъ отъ него записку, которую онъ развернулъ съ любопытствомъ, ожидая найдти что-нибудь по поводу ихъ недавняго разговора; но онъ ошибся. Въ запискѣ стояло всего три слова:
" Будете ли въ уѣздномъ судѣ въ три часа?