Она остановилась, съ трудомъ переводя духъ. Щеки ея пылали, грудь поднималась высоко; ядъ мести горѣлъ въ крови.
Первый разъ въ жизни, Лукинъ не нашелся ни слова сказать въ свое оправданіе. Онъ опустилъ голову и молчалъ. У Маевскаго слезы навертывались. Желая скорѣе окончить эту тяжелую сцену, онъ вышелъ въ другую комнату. Короткій вопросъ и отвѣтъ послышались за дверьми.-- Пожалуйте, сказалъ онъ вернувшись,-- васъ тамъ ожидаютъ.
Лукинъ поклонился и вышелъ Въ кабинетѣ остались Ѳедоръ Леонтьевичъ и Софья. Одну секунду она стояла какъ статуя; потомъ подбѣжала къ дверямъ, и приложила глаза къ замочной скважинѣ. Опять нѣсколько словъ послышалось за дверьми, потомъ стукъ сабли, звонъ шпоръ, шаги, и все стихло. Она выбѣжала въ пріемную и прильнула лицомъ къ окну. Минуту спустя, стукъ кареты отъѣзжавшей отъ крыльца, послышался съ улицы тише и тише все стихло
Что-то тяжелое рухнуло на полъ въ пріемной. Маевскій выбѣжалъ: Софья лежала безъ чувствъ на полу.
X. Итоги.
Два мѣсяца слишкомъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ Лукинъ былъ арестованъ по доносу. Его посадили въ острогъ, и началось слѣдствіе. Оно связано было съ разными затрудненіями. Дѣло случилось семь лѣтъ назадъ и обстоятельства его погружены были въ непроницаемыя потемки. Свидѣтели жили далеко; доставка ихъ въ З*** требовала издержекъ и времени. Кромѣ того, запросы посланы были въ Торопецъ, въ Великіе Луки, Псковъ, Петербургъ, и по нѣкоторымъ отвѣта нельзя было ожидать ранѣе нѣсколькихъ мѣсяцевъ. Не взирая однэкожь на всѣ препятствія, дѣло двигалось, и судя потому съ какою неуклонною настойчивостію преслѣдовались малѣйшая нить, малѣйшій намекъ, обѣщавшій привесть къ розысканію самыхъ ничтожныхъ его подробностей, можно было подумать, что чья-нибудь мстительная рука втайнѣ усиливала энергію слѣдователей. Обвиненный выбралъ систему защиты, въ его положеніи можетъ-быть единственную, какая ему оставалась. Онъ заперся во всемъ наотрѣзъ, и рѣшительно отказался сообщить о себѣ какія бы то ни было свѣдѣнія. Каждый разъ, какъ его спрашивали объ обстоятельствахъ его прежней жизни, онъ отвѣчалъ, что это до дѣла совсѣмъ не касается, и что онъ не намѣренъ тѣшить ничье любопытство.
Противъ этой системы, слѣдователи не имѣли сначала почти никакого оружія, кромѣ одной записки, писанной обвиненнымъ семь лѣтъ назадъ, да подписи его на заемныхъ письмахъ. Почеркъ въ запискѣ и въ подписяхъ сличенъ былъ съ почеркомъ двухъ или трехъ бумагъ, найденныхъ въ его дѣловомъ портфелѣ и признанъ весьма похожимъ. Была еще, правда, подскобка на аттестатѣ; но обстоятельство это получило значеніе не прежде, какъ мѣсяцъ спустя, когда на запросъ, сдѣланный С.-Петербургскому университету о кандидатѣ его Алексѣевѣ, полученъ былъ отвѣтъ, что такого лица, т. е. Григорья Алексѣевича Алексѣева вовсе не было: а былъ Григорій Андреевичъ Алексѣевъ. Взялись опять за паспортъ и нашли, что какъ разъ, буквы л, е, к, с, и ѣ, у написаны на подскобленномъ мѣстѣ. Все это слѣдственная комиссія не нашла нужды тотчасъ же сообщать обвиняемому; а оставила про запасъ. Между тѣмъ, послано было еще нѣсколько любопытныхъ запросовъ въ другія мѣста и ждали свидѣтелей. Но свидѣтелей можно было найдти только въ Жгутовѣ, и для этого надо было Баркову отправиться самому на мѣсто; а онъ пролежалъ въ постелѣ мѣсяца полтора и не могъ выѣхать раньше какъ въ октябрѣ, въ распутицу.
Такимъ образомъ прошло цѣлыхъ два мѣсяцу, съ тѣхъ поръ какъ Лукинъ былъ посаженъ въ острогъ. Въ теченіе этого времени, онъ успѣлъ осмотрѣться. Пустая комната, голыя стѣны, рѣшетчатое окно; за окошкомъ -- стѣна и узенькій лоскутокъ неба сверху, а подъ стѣною бурьянъ въ поясъ, чертополохъ, репейникъ, крапива, всякая мерзость... Кругомъ, грязный дворъ. Сѣрыя куртки съ хозяйскими мѣтками на сиинѣ или на рукавахъ, блѣдныя лица, бритые лбы и штыки часовыхъ, все это стало уже не ново. Физіономіи многихъ изъ арестантовъ и гарнизонныхъ солдатъ были знакомы ему давно. Съ иными онъ нѣсколько разъ разговаривалъ, а съ другими имѣлъ даже случай входить въ болѣе тѣсныя отношенія, по поводу разныхъ услугъ, за которыя онъ платилъ щедро. Сѣдой майоръ, смотритель, раскланивался съ нимъ очень вѣжливо; дежурные офицеры заводили съ нимъ рѣчь о погодѣ и подчивали его папиросками. Короче сказать, онъ обжился и привыкъ; но это не облегчило его положенія. Напротивъ, чѣмъ болѣе онъ привыкалъ къ свой обстановкѣ, чѣмъ рѣже она развлекала его вниманіе, тѣмъ тяжелѣе, безвыходнѣе уединялся онъ самъ въ себѣ; а въ себѣ онъ не могъ найдти утѣшенія. Въ сердцѣ его была другая тюрьма, мрачнѣе, тѣснѣе острога... Снаружи, еще была какая-нибудь возможность выпутаться, сбить съ толку преслѣдователей или пересидѣть ихъ, отнѣкиваясь, и отдѣлаться отъ суда; но внутри былъ другой судъ, и этотъ давно его осудилъ, и тяжкая казнь человѣка, промотавшаго все, что когда-нибудь было дорого для него на землѣ, совершалась надъ нимъ въ эту пору. Перебирая прошедшее годъ за годомъ, а нерѣдко и день за днемъ, онъ иногда останавливался и дѣлалъ себѣ вопросъ: еслибы теперь онъ могъ возвратиться назадъ, что бы онъ сдѣлалъ? И странно сказать, почти во всѣхъ случаяхъ, за исключеніемъ развѣ такихъ, гдѣ простая неопытность или незнаніе были причиной ошибки, онъ приходилъ неминуемо къ заключенію, что онъ поступилъ бы опять также какъ было поступлено. Онъ ненавидѣлъ себя за то зло, которое онъ сдѣлалъ; но самое зло было мило ему, несмотря ни на что... Этого рода повѣрки и выводы были мучительнѣе всего остальнаго. Въ результатѣ ихъ, онъ глядѣлъ съ ужасомъ на себя, и призракъ роковой необходимости возникалъ передъ нимъ въ бѣсовскомъ величіи, и черныя мысли, безумныя мысли, толпились какъ тѣни вокругъ. Порой, онъ готовъ былъ повѣрить, что онъ отъ рожденія осужденъ на погибель и что избѣгнуть ея онъ не могъ, потому что безъ воли его и сознанія, изъ сердца его, какъ изъ зерна ядовитой травы, развивалось то зло, которому онъ весь, какъ есть, съ своими разчетами и соображеніями, стремленіями и надеждами, со всею своею смѣлостію и настойчивостію, служилъ не болѣе какъ слѣпымъ орудіемъ, которому подчиненъ былъ всю жизнь, служилъ такъ рабски, что даже теперь, зная послѣдствія, готовъ былъ бы снова на то же. Все это сводило его съ ума; а при этомъ еще допросы, мучительныя проволочки, слѣдствіе, мучительныя отсрочки и мрачная неизвѣстность въ будущемъ и тоска одиночнаго заключенія! Злость разбирала его каждый разъ, какъ рука тюремнаго оторожа запирала за нимъ замбкъ. Съ этимъ звукомъ ничто не могло помирить его; къ этому звуку несчастный не могъ привыкнуть. Изъ чего биться? думалъ онъ иногда. Зачѣмъ терпѣть, когда еще одинъ смѣлый шагъ и все кончено? Стоитъ ли этотъ гнусный, оборванный и запачканный лоскутъ жизни, который остался теперь въ рукахъ, стоитъ ли онъ чтобъ еще держаться за него съ такимъ упорствомъ? Но упорство заложено было глубоко въ характерѣ этого человѣка, и онъ не могъ отъ него отдѣлаться. Борьба, какъ бы она ни была безнадежна, каковъ бы ни былъ ея исходъ, подстрекала его. Борьба съ врагами была почти единственное, что привязывало его еще къ жизни, и за эту послѣднюю связь онъ цѣплялся съ какимъ-то ожесточеніемъ.
Въ концѣ октября, въ з--скій острогъ прибыло нѣсколько человѣкъ арестантовъ, большею частью бродягъ, инымъ изъ которыхъ казенное помѣщеніе было вовсе не новость, а въ холодную осень имѣло даже свои пріятныя стороны. Это былъ отдыхъ на время, до новой оказіи, и случай увидѣться съ какимъ-нибудь старымъ товарищемъ или свести знакомство съ новыми лицами. Между новоприбывшими, Лукинъ отыскалъ знакомаго.
Разъ, выпущенный за двери своей одинокой кельи, въ урочный часъ дня, онъ бродилъ по двору. День былъ холодный, въ воздухѣ сыро. Надъ арестантскою баней чинили крышу, и снятыя доски лежали грудами на землѣ. На доскахъ, сидѣла кучка народу; другіе бродили взадъ и впередъ, или стояли у стѣнки, зѣвая на плотничную работу. Заложивъ руки за спину, съ сигарой во рту, онъ шелъ вдоль тюремной стѣны, не обращая почти никакого вниманія на окружающее.