-- А ты развѣ на срокъ?
-- Какіе тамъ сроки, сударь! У меня свой срокъ.
-- Какъ свой?
-- Да такъ-то-съ, шепнулъ тотъ, оглядываясь, и приподнявъ одну бровь.-- Дѣло извѣстное... Какъ надоѣло, такъ и прощай... поминай какъ звали!
Лукинъ навострилъ уши; но въ эту минуту къ нимъ подошло нѣсколько человѣкъ.
-- А тебя какъ зовутъ? спросилъ онъ вставая.
-- Зовутъ меня Сидоръ, ваше высокородіе.
-- Сидоръ? А дальше?
-- Дальше-то ничего, сударь. Не прогнѣвайтесь; былъ у лисицы хвостъ, да собаки отъѣли.
Лукинъ вернулся къ себѣ, раздумывая о слышанномъ. Разговоръ съ арестантомъ вертѣлся у него въ головѣ весь вечеръ. Странно сказать, онъ произвелъ на его усталую душу какое-то освѣжающее, крѣпительное дѣйствіе. За рубежомъ того міра, изъ котораго онъ былъ изгнанъ, въ этой невѣдомой сферѣ, которая издали казалась ему царствомъ тьмы и ничтожества, онъ вдругъ услыхалъ братскій голосъ, напоминавшій ему, что и тутъ есть жизнь, существуетъ надежда. Сидоръ его пристыдилъ. Сидоръ вдругъ выросъ въ его глазахъ, и явился ему философомъ, стоикомъ, взирающамъ на него снисходительно, какъ на изнѣженное дитя... Сидоръ тутъ дома, и принимаетъ его какъ хозяинъ гостя, съ радушными извиненіями въ неудобствѣ квартиры и тѣснаго образа жизни! А между тѣмъ, вѣдь и у Сидора тоже душа, какъ онъ говоритъ, не козлиный паръ, то же чувствуетъ, или по крайней мѣрѣ, чувствовала когда-нибудь, прежде чѣмъ чувство застыло, и помнитъ до сихъ поръ то время... Но было еще кое-что въ этотъ день, что заняло мысли его и дало имъ новое направленіе. Въ концѣ разговора упомянуто было мимоходомъ о чемъ-то, о какой-то возможности... "Не мѣшало бы разъяснить этотъ темный вопросъ," думалъ онъ. "На всякій случай... какъ знать?"