Дня черезъ два, они опять встрѣтились. Что-то влекло ихъ другъ къ другу. Лукинъ отошелъ нарочно въ сторонку, чтобы никто не мѣшалъ, и только что обернулся, глядь, Сидоръ ужь тутъ, стоитъ возлѣ, посматривая на кровлю и приподнявъ одну бровь.
-- Здравствуй, Сидоръ!
-- Здравствуйте, ваше высокородіе.
Слово за слово, у нихъ завязался опять разговоръ. Лукинъ тотчасъ навелъ его на извѣстный вопросъ, но тотъ отвѣчалъ загадочно, ловко отшучиваясь отъ положительныхъ объясненій и какъ будто ощупывая дорогу, прежде чѣмъ сдѣлать шагъ.
-- Дѣло извѣстное, сударь, онъ говорилъ,-- часъ не ровенъ и человѣкъ не ровенъ. Отъ иного куска у сытаго душу воротитъ, а голодный сожретъ да и пальцы еще оближетъ. По той то причинѣ оно и выходитъ, что всякій себѣ норовитъ по своему, чтобы какъ ни-на-есть, значитъ, пристроить себя половче, да посноснѣй. Оно вашей милости, можетъ, все это, что я теперь говорю, не сообразно покажется; а вы все жь поразмыслите, не гнушайтесь нашимъ мужицкимъ умомъ; можетъ статься, что и поймете... Я не насчетъ вашей милости говорю, а такъ, про себя размышляю... Понашему, по-дурацкому, оно такъ выходитъ, что коли есть у тебя возможность денежная, ну и живи на свой коштъ, вездѣ тебѣ хорошо. Вездѣ тебѣ путь широкій лежитъ и дорога гладкая. Нигдѣ тебѣ ни заставы, ни удержу; стѣны каменныя сокрушаются и замки желѣзные распадаются... все трынь трава!.. Ну, а какъ этого нѣтъ, то что дѣлать-то?.. Нашъ братъ, мужикъ, не брюзгливъ. Уголъ, каковъ тамъ ни есть, да харчи на казенный коштъ, оно хоть и солоно, а все ужь послаще чѣмъ ночью студеною, во сыромъ лѣсу горе мыкать, а иной разъ на деревѣ, а иной разъ въ кусту, а иной разъ болотѣ по поясъ; и холодно-то, и голодно, и страху всякаго вдоволь, и чего ужь, чего не натерпишься!..
Лукинъ слушалъ, мотая на усъ.
Съ этой поры, они часто сходились на арестантскомъ дворѣ и говорили о разныхъ разностяхъ. Лукинъ узналъ вещи, о которыхъ онъ прежде понятія не имѣлъ. Это было какое-то путешествіе въ новый, невѣдомый міръ, отъ котораго не пространство и время отдѣляло его до сихъ поръ, а какая-то тугость шеи, мѣшающая обитателю высшихъ слоевъ наклониться и высмотрѣть что такое тамъ бродитъ, шевелится и колышется у него подъ ногами, въ той, повидимому холодной и твердой какъ камень почвѣ, на которую онъ опирается... И вотъ, эта почва представилась ему вдругъ изрытая взадъ и впередъ, вверхъ и внизъ, по всѣмъ возможнымъ угламъ наклоненія, извилистыми дорожками и подземными ходами, въ которыхъ милліоны существъ, подобныхъ ему, норовятъ, говоря словами Сидора, чтобы какъ устроитъ себѣ жизнь половче, да посноснѣй. И сколько ума, силы воли, сколько тонкой догадливости и практической гибкости тратится въ этой глухой, ежедневной борьбѣ, пропадая безслѣдно, безплодно въ потемкахъ, и только при счастьѣ, хватая на какой нибудь кусокъ хлѣба насущнаго!.. Что-то родственное зашевелилось въ душѣ Лукина, въ отвѣтъ на эти разкаэы. И онъ тоже, съ одной стороны, принадлежалъ къ этой подземной сферѣ. Онъ тоже былъ кротъ. Судьба, какъ будто шутя, выбросила его на поверхность; но ему было тамъ неловко, его тамъ преслѣдовали, давили, и вотъ натура взяла свое. Онъ рылъ и подкапывался до того, что зарылся таки наконецъ въ преисподнюю.
Прошло еще съ мѣсяцъ. Слѣдствіе сдѣлало важный шагъ... Полученъ былъ, отвѣтъ изъ Великихъ Лукъ и при отвѣтѣ вся переписка по дѣлу о скоропостижной смерти студента Григорія Лукина, происшедшей на станціи С**, седьмаго августа такого-то года. Почти въ то же время, привезли двухъ свидѣтелей изъ Торопца.
Разъ, поздно вечеромъ, Лукинъ возвратился изъ слѣдственной конмиссіи блѣдный, разстроенный. Ему дѣлали очную ставку съ мамкою его Анисьей и съ молочнымъ братомъ Андреемъ. Оба узнали его. Андрей ахнулъ; мамка сперва была перепугана, думая видѣть покойника, но потомъ зарыдала и кинулась обнимать его. Онъ отрекся отъ обоихъ, но у него не хватило твердости разыграть свою роль безъ ошибки. Слезы сверкали у него на глазахъ, и голосъ его дрожалъ. Въ заключеніе, ему сообщили разомъ все, что успѣли о немъ узнать, и требовали признанія. Онъ отрекся еще разъ, также настойчиво какъ и прежде, но онъ уже зналъ, что это могло затянуть только дѣло еще на короткое время, послѣ чего они должно было кончиться очень скверно. Онъ зналъ наизусть статьи уголовнаго свода, подъ которыя его могутъ подвесть. Послѣдняя тѣнь надежды блѣднѣла и исчезала. Послѣдняя связь съ тѣмъ обществомъ, за право гражданства въ которомъ онъ бился такъ долго и такъ упорно, готова была порваться. Медленно, медленно оборачивалъ онъ свой усталый взоръ въ совершенно другую сторону,-- въ ту сторону, откуда высовывалась ему навстрѣчу рябая, скулистая рожа Сидора съ сѣрыми, ястребиными глазками, и подмигивая и подшучивая, манила его за собой куда-то.
Разговоры ихъ продолжались, и много чего еще успѣлъ разказать этотъ тертый бывалый хозяинъ дома, этотъ философъ дремучихъ лѣсовъ и пустынныхъ дорожекъ. Между разказами попадались нерѣдко такіе, въ которыхъ описывался удачный побѣгъ и погоня, сбитая со слѣдовъ смѣлою находчивостью небольшой, безоружной шайки. Много чего было переговорено между ними; объ одномъ только не было до сихъ поръ еще высказано ничего положительнаго; это о денежной возможности, на которую Сидоръ указывалъ какъ на conditio sine qua, какъ на ключъ, отворяющій всѣ замки и разрушающій стѣны каменныя. Дѣло однако должно было дойдти и до того,-- и дошло наконецъ... Въ свое время, возможность была обнаружена и оказалась такого солиднаго рода, что сѣрые глазки Сидора засверкали отъ жадности.