И онъ рвалъ съ себя галстухъ, рубашку, моталъ головой, мялъ пальцы, такъ-что суставы хрустѣли.
Иванъ Кузмячъ, страшно испуганный, вертѣлся около него, самъ не зная зачѣмъ и едва самъ понимая, что онъ такое дѣлаетъ и что говоритъ. Нѣсколько разъ онъ готовъ былъ схватить его за руки, опасаясь, чтобъ онъ чего-нибудь надъ собою не сдѣлалъ; но тотъ, въ полномъ припадкѣ неудержимаго бѣшенства, оттолкнулъ его отъ себя, такъ что старикъ едва устоялъ на ногахъ. Бѣгая за нимъ по слѣдамъ, тотъ вдругъ увидалъ, что Лукинъ поворачиваетъ къ дверямъ. Иванъ Кузмичъ, собравъ остатокъ своей рѣшимости, подбѣжалъ къ нему сзади и обхватилъ его крѣпко обѣими руками.
-- Не пущу! Не пущу! твердилъ онъ задыхаясь: -- хоть ты убей меня, не пущу!
-- Пусти! грозно сказалъ Лукинъ, стараясь вырваться и ворочая его какъ ребенка:-- пусти, говорятъ тебѣ; я иду къ барину... какъ ты смѣешь меня держать?.. Я тебѣ говорю, что я иду къ барину! У меня терпѣнья не хватитъ дожидаться до завтра. Хочу посмотрѣть, что за баринъ такой, и узнать его барскую волю... Извольте приказывать, ваше высокоблагородіе, только смотрите, не ошибитесь въ разчетѣ... Да пусти же...
И замахнувшись на него кулакомъ, онъ загнулъ ему крѣпкое русское слово.
-- Батюшка! Григорій Алексѣичъ! вопилъ тотъ, увертываясь отъ удара, но не пуская его изъ рукъ.-- Ради Господа Іисуса Христа и Пречистой Матери Его, выслушайте старика, вашего дядьку! Вспомните, что я весь свой вѣкъ отцу вашему служилъ и васъ маленькаго на рукахъ носилъ! Неужели же моя любовь и всѣ мои попеченія не заслужили отъ васъ ничего кромѣ браннаго слова да тычка въ зубы? Выслушайте, выслушайте только что я вамъ доложу. Вѣдь вы напрасно изволите опасаться... Вѣдь Дмитрій Егорычъ и не думаетъ васъ притѣснять; онъ съ ума еще не сошелъ, чтобы считать васъ своимъ слугою... Вѣдь онъ вамъ, все-таки, по естественному, по человѣческому, доводится двоюродный братъ. Съ чего же вы взяли, что все пропало?..
Лукинъ остановился, посматривая изъ-подлобья на старика.
-- Простите, сказалъ онъ едва внятно:-- я совсѣмъ одурѣлъ, и опустивъ руки, онъ отошелъ отъ дверей. Сознаніе мало-помалу къ нему возвращалось; порывъ былъ слишкомъ силенъ, чтобы длиться долѣе. Онъ сѣлъ на диванъ и закрылъ руками лицо.
Черезъ полчаса, Иванъ Кузмичъ, насильно напоивъ его чаемъ, увелъ въ спальню, раздѣлъ своими руками какъ ребенка и уложилъ спать, а самъ легъ на полу, у дверей, въ предотвращеніе какого-нибудь несчастнаго случая.