Молодость имѣетъ разныя привилегіи, между которыми не послѣднее мѣсто занимаетъ право уснуть крѣпкимъ сномъ подъ гнетомъ самыхъ убійственныхъ впечатлѣній, и видѣть во снѣ совсѣмъ не то, что бѣсило или тревожило насъ наяву. Правомъ этимъ Лукинъ, какъ человѣкъ молодой и здоровый, воспользовался въ полной мѣрѣ. Несмотря на свое опасное и шаткое положеніе, несмотря на вчерашнюю бурю и на то, что черезъ нѣсколько часовъ должна была рѣшиться его судьба,-- онъ едва успѣлъ лечь въ постель, какъ сонъ подхватилъ его легкою рукой и унесъ на своихъ могучихъ крыльяхъ за тридевять земель отъ всего, что его окружало. Такого благодѣянія напрасно ждалъ бѣдный Иванъ Кузмичъ. Ему лично, завтрашній день не грозилъ никакою особенною бѣдой; но онъ былъ старъ и вытерпѣлъ въ жизни не мало разнаго горя, и на плечахъ его ужь давно накопилась та тяжкая ноша, которая давитъ человѣка къ землѣ не столько качествомъ, сколько количествомъ своего содержанія и, несмотря на привычку, даетъ себя чувствовать въ полномъ объемѣ каждый разъ, какъ судьба или время дѣлаютъ къ ней сверху какое-нибудь новое прибавленіе. Такимъ прибавленіемъ для Ивана Кузмича была вчерашняя сцена. Ежеминутно повторяясь въ его раздраженномъ мозгу и вызывая вслѣдъ за собой, разныя болѣе или менѣе мрачныя сочетанія идей, она не позволяла ему заснуть ни на одинъ мигъ. Долго кряхтѣлъ онъ, ворочаясь съ боку на бокъ, долго слушалъ однообразную пѣсню сверчка и неугомонное жужжаніе мухи, стучавшей въ потемкахъ о потолокъ; наконецъ, ему надоѣло лежать. Замѣтивъ утренній свѣтъ сквозь щели затворенныхъ ставней, онъ всталъ потихоньку, надѣлъ на себя свое безсмѣнное платье, подкрался къ другой постелѣ и, убѣдись, что Лукинъ спитъ богатырскимъ сномъ, вышелъ на дворъ.
Заря только что занималась; воздухъ былъ тихъ и свѣжъ, небо ясно. Густая роса лежала на травѣ, вся окрестность какъ будто еще спала, ни одного звука не доносилось ни съ какой стороны. Закуривъ свою маленькую трубочку, онъ побрелъ, медленнымъ шагомъ, внизъ, къ берегу озера. Тамъ старая полуразвалившаяся баня стояла въ двухъ шагахъ отъ воды. На порогѣ ея онъ сѣлъ, облокотясь одною рукой на колѣни, и сталъ собирать свои разсѣянныя мысли. Онъ думалъ о дѣлѣ Григорія Алексѣевича, въ которомъ личный его интересъ терялся какъ струйки ручья въ руслѣ глубокой и быстрой рѣки,-- терялся потому, что, вопервыхъ, своей семьи у него не было, а Лукинъ выросъ у него на глазахъ, и онъ успѣлъ привязаться къ нему какъ нянька къ своему питомцу, или какъ старая лягавая собака къ своему господину; а вовторыхъ, вся будущая участь его зависѣла отъ участи молодаго человѣка. Что ожидаетъ его впереди? думалъ онъ. Какъ приметъ его законный наслѣдникъ имѣнія? Какъ поступитъ съ нимъ въ личномъ и въ денежномъ отношеніи? Дастъ ему какія-нибудь средства продолжать начатую каррьеру, или пуститъ по міру нищимъ, бездомнымъ скитальцемъ, безъ гроша за душою, безъ имени, безъ семьи? И что въ такомъ случаѣ будетъ дѣлать онъ самъ? Вѣдь онъ можетъ попасть подъ судъ за слишкомъ-горячее участіе, которое онъ принималъ въ заботахъ покойнаго своего господина о приличномъ воспитаніи Григорія Алексѣевича. Но положимъ, что отъ этой бѣды ему удастся какъ-нибудь ускользнуть; -- что тогда? Останется ли онъ по прежнему управляющимъ въ Жгутовѣ и станетъ доживать, вѣкъ на старомъ обогрѣтомъ мѣстечкѣ, или и его тоже отправятъ на всѣ четыре стороны, и на старости лѣтъ ему придется сызнова начинать жизнь -- искать работы между чужими людьми. Все это очень возможно; на все это надо ему быть готовымъ; потому что, какъ знать?... Онъ вчера почти поручился за этого господина; но онъ это сдѣлалъ по крайней необходимости, сдѣлалъ только затѣмъ, чтобы спасти Лукина отъ очень-опасной выходки; а на самомъ дѣлѣ, онъ не болѣе Лукина зналъ о намѣреніяхъ Баркова, съ которымъ онъ, правда, обѣдалъ почти каждый день, со времени пріѣзда его въ село, и говорилъ очень часто о хозяйствѣ и о другихъ тому подобныхъ вещахъ, говорилъ даже и о Лукинѣ; но каждый разъ, какъ рѣчь заходила объ этомъ предметѣ, получалъ въ отвѣтъ только одни скользкіе, ничего незвачащіе возгласы удивленія или сожалѣнія, изъ которыхъ нельзя было заключить ничего. А если Иванъ Кузмичъ, неудовлетворенный его отвѣтами, рѣшался прямо спросить его о томъ, что ему хотѣлось узнать, то, пожимая плечами, онъ прибавлялъ: "Посмотримъ", "я подумаю"; или: "я еще совсѣмъ и не думалъ объ этомъ предметѣ"; или: "объ этомъ рано еще теперь толковать; мнѣ надо сперва съ нимъ самимъ переговорить", и на этомъ обыкновенно кончался ихъ разговоръ; а между тѣмъ ему было извѣстно, что Барковъ велъ переписку съ какимъ-то стряпчимъ въ Москвѣ, отъ котораго, недалѣе какъ третьяго дня, получилъ по почтѣ большой пакетъ съ документами; послѣ чего онъ посылалъ въ городъ за гербовою бумагой; словомъ, дѣлалъ разныя приготовленія, прямо противорѣчившія его словамъ.
Мысли этого рода занимали Ивана Кузмича около часу. Онъ долго ломалъ себѣ голову, стараясь припомнить все сказанное Барковымъ въ разную пору и сдѣлать какой-нибудь выводъ; но каждый разъ оказывалось, что онъ имѣлъ слишкомъ мало данныхъ. Онъ думалъ, думалъ усиленно и наконецъ задремалъ, послѣ безсонной ночи, убаюканный свѣжимъ воздухомъ, лѣнивымъ шепотомъ листьевъ въ кустахъ и тихимъ, мѣрнымъ плескомъ воды, въ двухъ шагахъ отъ него колыхавшей тростникъ. Когда онъ проснулся, солнце было уже высоко. Озаренный яркими лучами его, передъ нимъ стоялъ усатый лакей Баркова.
-- Баринъ васъ проситъ къ себѣ, сказалъ онъ, небрежно снимая шапку.
Черезъ минуту, Иванъ Кузмичъ былъ въ кабинетѣ Баркова. Передъ нимъ, за столомъ, уставленнымъ разными щегольскими вещицами, передъ зеркаломъ, вынутымъ изъ дорожнаго несессера, въ модномъ халатѣ, съ цвѣтными отворотами и кистями, въ синей суконной ермолкѣ съ длиннымъ хохломъ изъ чернаго шелка, откинутымъ на затылокъ, съ густо-намыленнымъ лицомъ и съ англійскою бритвой въ рукѣ, сидѣлъ предметъ его недавнихъ догадокъ и соображеній, человѣкъ, отъ котораго зависѣло все,-- отставной коллежскій совѣтникъ Дмитрій Егоровичъ Барковъ. Это былъ видный мущина лѣтъ тридцати, съ великолѣпными свѣтло-русыми бакенбардами и съ маленькими, голубыми, холодными, лукаво-прищуренными глазами.
-- Извините, я сію минуту, сказалъ Барковъ, очень любезно улыбаясь сквозь мыло и легкимъ жестомъ руки приглашая его садиться.-- Ну, что, почтеннѣйшій Иванъ Кузмичъ, продолжалъ онъ, окончивъ свое занятіе на столько, что оно уже не мѣшало ему говорить,-- нашъ молодой человѣкъ пріѣхалъ?
-- Пріѣхалъ, Дмитрій Егорычъ, вчера вечеромъ.
-- Что жь вы мнѣ не сказали? Мнѣ очень пріятно было бы увидѣться съ нимъ и познакомиться, не теряя времени; а впрочемъ, это разумѣется, все равно. Скажите, онъ можетъ-быть усталъ съ дороги и не расположенъ теперь говорить о дѣлахъ? Если такъ, то это можно отложить до другаго времени; но во всякомъ случаѣ, я бы желалъ его видѣть. Что, онъ все еще спитъ?
-- Всталъ-съ; я сейчасъ его видѣлъ въ окошко, если прикажете, позову.
-- Позвольте, одну минуточку; я хочу съ вами еще немножко потолковать. Скажите, вы съ нимъ, конечно, вчера говорили? Что онъ, въ какомъ состояніи духа; встревоженъ, разстроенъ? Можетъ-быть сильно огорченъ? Мнѣ, право, непріятно, что въ этомъ дѣлѣ я долженъ играть такую роль.