Иванъ Кузмичъ опустилъ глаза въ землю и началъ крутить свои сѣдые усы, не зная, въ какихъ словахъ передать Баркову то, что вертѣлось у него на языкѣ. Тотъ немного сконфузился, догадываясь въ чемъ дѣло.
-- Я васъ прошу, сказалъ онъ, понизивъ голосъ,-- скажите мнѣ откровенно, какъ вы его нашли? Что онъ -- взбѣшенъ?...
-- Правду сказать, сударь мой, есть понемножку всего, что вы говорите. Да вѣдь простительно, Дмитрій Егорычъ, вѣдь вы примите въ соображеніе: молодой человѣкъ... всего двадцать два года... Нраву отъ природы горячаго, воспитанъ по-барски, въ Петербургѣ, въ университетѣ учится, и о своемъ несчастіи до сихъ поръ ни полслова не зналъ. Имѣйте, батюшка, Дмитрій Егорычъ, снисхожденіе къ сиротѣ. Припомните, что онъ вамъ хотя и не по закону, а по естеству доводится все-таки родственникомъ.
-- Кто жь вамъ сказалъ, почтеннѣйшій мой, Иванъ Кузмичъ, что я это забываю? Я знаю и помню все, какъ нельзя лучше. Еслибы этого не было, развѣ я сталъ бы вести себя такъ заботливо и внимательно? Развѣ я поѣхалъ бы сюда, за тысячу верстъ, самъ, или, пріѣхавъ, сталъ бы медлить и выжидать, такъ какъ я дѣлаю теперь? Я бы просто прислалъ повѣреннаго съ прошеніемъ въ судъ. Конечно, я не могу считать этого молодаго человѣка... Григорьемъ Алексѣичемъ, кажется, его зовутъ?...
-- Точно такъ-съ.
-- Я не могу считать Григорья Алексѣича моимъ родственникомъ въ собственномъ смыслѣ слова, и вы сами знаете почему; но опять-таки, еслибъ я считалъ его совершенно чужимъ, то я и обошелся бы съ никъ, какъ съ чужимъ. Я бы не сталъ узнавать отъ васъ о его здоровьѣ или о его состояніи духа; потоку что, въ собственномъ смыслѣ говоря, какое мнѣ дѣло до всего этого? Я не виноватъ, что покойникъ Алексѣй Михайлычъ не объяснилъ ему прежде его положенія. Я, конечно, сочувствую ему какъ человѣкъ, но повторяю, я въ этомъ дѣлѣ не виноватъ ни на волосъ, и потому, если я стараюсь смягчить нашу встрѣчу, то я это дѣлаю собственно для него.
Иванъ Кузмичъ посмотрѣлъ на него такими глазами, какъ будто онъ самъ былъ во всемъ виноватъ.
-- Сдѣлайте же мнѣ одолженіе, я покорнѣйше васъ прошу, продолжалъ Барковъ, пожимая его руку,-- поговорите вы съ Григорьемъ Алексѣичемъ теперь же, объясните ему все, что я вамъ сказалъ, и постарайтесь его успокоить. Да, кстати, скажите ему, что я ожидаю его къ себѣ, что мы будемъ вмѣстѣ пить чай.
Лицо Ивана Кузмича повеселѣло. Онъ пошелъ къ Лукину и передалъ ему весь разговоръ съ разными толкованіями отъ себя, насчетъ того, чего можно было ожидать и чего нельзя, и съ не-разъ-повторенною просьбой вести себя какъ можно благоразумнѣе. Тотъ слушалъ, не отвѣчая почти ничего, и только подъ самый конецъ спросилъ: "все ли извѣстно Баркову?" Иванъ Кузмичъ отвѣчалъ утвердительно; но прибавилъ, что онъ никакъ не могъ разузнать, имѣетъ ли онъ какія-нибудь вѣрныя доказательства, или еще не успѣлъ ихъ достать.
-- Плохо однакоже, Григорій Алексѣичъ, продолжалъ онъ въ полголоса,-- плохо надѣяться намъ на эту статью; по той причинѣ, что хотя бы онъ самъ чего и не могъ доказать, то вѣдь онъ все же отъ этого ничего не теряетъ. Ему что? Онъ напишетъ прошеніе въ судъ; а тамъ какъ пойдутъ разбирать, такъ и безъ него все узнаютъ.