Лукинъ оглянулся, желая узнать, что скажетъ его товарищъ, который вошелъ вмѣстѣ съ нимъ, но Алексѣева не было. "Ну, вѣрно спать залегъ," подумалъ онъ, вспомнивъ, какъ тотъ притихъ подъ конецъ переѣзда и сидя въ телѣгѣ дремалъ, раскачиваясь на всѣ стороны.

-- Дѣлать нечего, сказалъ онъ,-- до свѣту я подожду, но не долѣе. Только сдѣлайте одолженіе, запишите сейчасъ подорожную и отдайте мнѣ, чтобы послѣ не позабыть, да распорядитесь теперь же насчетъ лошадей.

-- Насчетъ лошадей безпокоиться не извольте, лошади будутъ, былъ бы только ямщикъ. Самоваръ не прикажете ли?

"А, вотъ тебѣ чего нужно," подумалъ Лукинъ.

-- Нѣтъ, покорно благодарю, отвѣчалъ онъ,-- мы пили чай на той станціи, а теперь я лучше засну.

Съ этими словами, взявъ сальную свѣчку въ грязномъ, заплывшемъ подсвѣчникѣ, онъ вышелъ въ другую комнату. Это была обыкновенная комната для проѣзжихъ, безъ сторъ, съ диваномъ, покрытымъ кожею, съ большими, неуклюжими стульями и столомъ, на которомъ лежала извѣстная шнуровая тетрадь для записки жалобъ. Портреты Суворова и Барклая-де-Толли висѣли съ одной стороны, на стѣнѣ, возлѣ зеркальца, обклееннаго бумагой, а съ другой, почтовыя правила въ рамкахъ. Товарищъ его лежалъ на диванѣ въ полной дорожной формѣ, то-есть въ шинели, покрытой густымъ слоемъ пыли, и въ такой же фуражкѣ; онъ спалъ крѣпкимъ сномъ. Лукинъ подошелъ къ нему со свѣчой въ рукѣ и съ минуту стоялъ неподвижно. Его поразила необыкновенная блѣдность лица, а также какое-то странное выраженіе нѣмаго, торжественнаго покоя во всѣхъ чертахъ. "Точно мертвый", подумалъ онъ самъ про себя.

-- Алексѣевъ! шепнулъ онъ въ полголоса, трогая его за плечо.

-- Сейчасъ, сейчасъ... подожди, Левшинъ, одну минуточку... я совсѣмъ готовъ... пробормоталъ тотъ во снѣ, не открывая глазъ, и повернулся къ нему спиной.

"Воспоминаніе изъ прежней дороги," подумалъ Лукинъ. Потомъ, онъ поставилъ свѣчку на столъ, посмотрѣлъ на часы, сбросилъ шинель свою на полъ и растянулся на ней во всю длину. Съ минуту еще въ ушахъ его смутно гудѣлъ мнимый звукъ колокольчика и мнимый стукъ колесъ по землѣ, потомъ все умолкло, и онъ заснулъ.

Проѣзжій, на станціи, рѣдко видитъ во снѣ какія-нибудь опредѣленныя грезы. Обыкновенно, онъ такъ утомленъ, что спитъ какъ убитый, но на этотъ разъ вышло иначе. Съ самаго начала, какъ только Лукинъ уснулъ, ему стала чудиться всякая всячина. Деревня, столица, Торопецъ, Великія Луки и станція, недавнія сцены и образы изъ давно-минувшихъ годовъ, все это путалось, переплетаясь въ какой-то странной перестановкѣ лицъ, мѣстностей, впечатлѣній. То снилось ему, что онъ снова ищетъ извощика, то, что извощикъ, на долгихъ, везетъ его въ Петербургъ, то, что онъ скачетъ на почтовыхъ, въ спокойномъ дормезѣ, и съ нимъ какой-то попутчикъ. Оказывается, что это не Алексѣевъ, а Левшинъ, что Левшинъ вовсе не умеръ, а умеръ кто-то другой. Они вмѣстѣ отыскиваютъ Алексѣева и знаютъ навѣрное, что онъ гдѣ-то спитъ, но гдѣ, онъ не можетъ припомнить. И вотъ они пріѣзжаютъ на станцію, входятъ въ комнату: Алексѣевъ лежитъ на диванѣ въ дорожной шинели и въ пыльной фуражкѣ. Они подходятъ къ нему, Левшинъ будитъ: "вставай, говоритъ, пора"; тотъ встаетъ, и они уѣзжаютъ въ дормезѣ, а онъ остается одинъ. Ему грустно и скучно, онъ ждетъ лошадей, отъ скуки онъ хочетъ зажечь сигару и опускаетъ руку въ карманъ, но въ карманѣ лежитъ не огниво, а портфель, портфель Алексѣева, и въ немъ цѣлая кипа билетовъ на разныя суммы. Скорѣй! Скорѣй лошадей! Надо догнать ихъ, надо отдать, а то они подумаютъ Богъ знаетъ что! Лошадей подаютъ, онъ гонитъ во весь опоръ, а сзади кричатъ ему: "Стой! стой! Деньги укралъ!.." Но шумъ замолкъ, все исчезло, и только въ потемкахъ что-то стучитъ. Это сердце его бьется въ груди, или нѣтъ, это маятникъ на часахъ. Часы, онъ знаетъ, тутъ возлѣ висятъ, а все, что онъ видѣлъ, все это сонъ, потому что вотъ онъ лежитъ тутъ на станціи, свѣчу кто-то загасилъ, должно-быть смотритель, и потому не видать ничего, но онъ знаетъ, что тутъ, на диванѣ, возлѣ него, лежитъ Алексѣевъ. Сознаніе вернулось на мигъ, но вслѣдъ за тѣмъ опять грезы. Опять, онъ скачетъ во весь опоръ на почтовыхъ, и скачетъ одинъ. Товарищъ его остался на станціи, но отдалъ ему свой бумажникъ, затѣмъ чтобъ онъ вынулъ изъ банка проценты, нанялъ квартиру для нихъ въ Петербургѣ и заплатилъ впередъ за весь годъ. Они будутъ жить вмѣстѣ и будутъ жить хорошо, а съ Барковымъ онъ знаетъ какъ сдѣлать. Надо его надуть. Надо распорядиться такъ, чтобъ онъ не могъ его отыскать; а для этого, квартиру надо нанять на имя Алексѣева, который одинъ будетъ извѣстенъ, а самъ онъ будетъ прятаться, такъ что его не замѣтятъ; это очень не трудно, потому что онъ самъ Алексѣевъ, да, Григорій Алексѣевъ. Лукинымъ онъ останется только какъ частное лицо, а въ отношеніи къ обществу будетъ скрываться за личностію Алексѣева. Но какъ сдѣлать съ паспортомъ?... Онъ начинаетъ придумывать; мысли путаются у него въ головѣ, онъ не можетъ ихъ уловить. Вмѣсто мыслей, какія-то странныя сочетанія словъ шевелятся на языкѣ... Общество, частное лицо, жертва, общее правило, частный случай... все это имѣетъ какое-то особенное отношеніе къ нему и къ его настоящему положенію въ жизни, но какое, онъ напрасно силится разгадать; а между тѣмъ разгадка какъ будто бы очень близка. Въ иную минуту, ему такъ и кажется, что вотъ, вотъ поймалъ, вотъ сейчасъ все станетъ ясно какъ на ладони; но тутъ, какъ нарочно, новый потокъ образовъ, мыслей и словъ подхватывалъ его на лету и увлекалъ съ неотразимою силой. Безсвязные, мутные сны проходили надъ его головой какъ волны...