-- Смѣю ли я врать, сударь! Вѣдь шкура-то у меня не изъ сыромяти выкроена.
-- Ну, мы послѣ посмотримъ, изъ чего она выкроена. Ступай.
Ямщикъ вышелъ.
-- Что жь, надо бы намъ осмотръ произвесть? сказалъ Яковъ Ильичъ, обращаясь къ врачу.
-- А я бы думалъ сперва лучше чаемъ заняться, отвѣчалъ тотъ.-- Куда намъ спѣшить?
Яковъ Ильичъ призадумался.
-- Если вамъ не куда, замѣтилъ Лукинъ,-- то мнѣ есть куда. Я прошу васъ припомнить, что я здѣсь съ девятаго часа утра дожидаюсь.
-- Ну, ну, не гнѣвайтесь; мы васъ лишняго не продержимъ, перебилъ становой.-- Пойдемте-ка, господа. Гдѣ онъ лежитъ?
Смотритель взялъ свѣчку, повелъ ихъ въ ту комнату, которая съ самаго утра была заперта.
Вся толпа вошла молча и стала вокругъ деревянной, старой кровати, на голыхъ доскахъ которой лежали останки несчастнаго Алексѣева. Они были накрыты его дорожною шинелью. Когда ее сняли, Лукинъ живо вспомнилъ вчерашнюю ночь. Та же самая блѣдность, только еще сильнѣе, и то же самое строгое выраженіе торжественнаго, нѣмаго покоя въ чертахъ; но все остальное... какъ страшно переиначила смерть!..