IV

16-го сентября.

Былъ на публичныхъ лекцiяхъ и въ двухъ или трехъ кружкахъ. Начинаю осматриваться и привыкать понемногу... Чего-то уже, чего я не наслушался въ эти послѣднiе дни! И какъ все это мило, свѣжо, умно, увлекательно!... Одно только жаль, никакъ не могу связать у себя въ головѣ то что я слышу съ разныхъ сторонъ. Столько всякаго рода новыхъ идей и высшихъ воззрѣнiй, что въ головѣ идетъ кругомъ. А какъ станешь соображать, да приводитъ къ одному знаменателю, такъ тебѣ дико, странно станетъ, точно ты въ лѣсъ забрелъ, или въ городъ какой незнакомый, въ которомъ кривыя улицы выбѣгаютъ чортъ знаетъ откуда и уводятъ тебя неизвгстно куда, а кругомъ люди толкутся, собаки лаютъ, лошади ржутъ, вывѣски разныя лѣзутъ въ глаза, разнощики орутъ тебѣ подъ ухо во все горло!...

Надо однакоже попытаться, дать себѣ нѣкоторый отчетъ, если не въ сущности слышаннаго, которая, къ сожалѣнiю, для меня недоступна покуда, то по крайней мѣрѣ въ моихъ впечатлѣнiяхъ. Вѣдь я же понялъ что нибудь наконецъ, хоть мнѣ иногда и кажется, что я рѣшительно ничего не могу понять; не все же прошло какъ вѣтеръ мимо, что нибудь да осѣло въ мозгу... Попробуемъ, и начнемъ съ того, что прежде всего чувствительно въ этомъ жерлѣ кипучей дѣятельности, въ этомъ фокусѣ, центрѣ водоворота; я разумѣю съ движенiя. Все это вертится, стремится, летитъ и плыветъ или карабкается и ползетъ куда-то. Куда именно и есть какой нибудь одинъ общiй пунктъ, гдѣ нибудь впереди, на который все направляется, этого я не успѣлъ примѣтить; но движенiе очень чувствительно, такъ чувствительно, что впечатлѣнiе, которое оно производитъ, часто бываетъ сильнѣе всѣхъ остальныхъ, взятыхъ вмѣстѣ, дотого что всѣ остальныя какъ будто теряются въ немъ, въ родѣ того, напримѣръ, когда скачешь во весь опоръ или вертишься кругомъ. Конечно, это можетъ быть только такъ кажется мнѣ съ непривычки, какъ кажется человѣку, у котораго голова кружится, что все кругомъ ходитъ или вертится, или зыблется вмѣстѣ съ какой-то невидимою волной. Но есть нѣсколько обстоятельствъ, заставляющихъ меня склоняться скорѣе къ тому убѣжденiю, что это нетолько кажется, но и дѣйствительно такъ. Вопервыхъ, развитiе мысли здѣсь очень ушло впередъ съ тѣхъ поръ какъ я помню; значитъ было движенiе несомнѣнное, а что впередъ ушло, такъ въ этомъ легко убѣдиться; стоитъ только заговорить съ кѣмъ нибудь о времени; всякiй пожметъ плечами и отзовется такимъ полуснисходительнымъ, полупрезрительнымъ тономъ, какимъ взрослый и опытный человѣкъ отзывается о мечтахъ своей юности. Ясно, что онъ далеко ушолъ отъ того чѣмъ былъ нѣкогда. Я не далеко ушолъ конечно; я какъ сегодня помню что здѣсь происходило лѣтъ десять тому назадъ. Въ ту пору, конечно, тоже было движенiе, но столь медленное, что его было трудно замѣтить. Оно не выскакивало такъ явно наружу, люди какъ будто сами едва сознавали его въ себѣ, хвастали твердыми убѣжденiями, непоколебимыми принципами, о которыхъ теперь и помину нѣтъ, надъ которыми теперь явно смѣются. Въ старые годы, люди дѣлились по убѣжденiямъ на положительныя, ясно очерченныя категорiи, которыя невозможно было смѣшать, потомучто приверженцы ихъ стояли на своемъ твердо и рады были идти на ножи за честь своего знамени или за имя своего полководца. Кто былъ сенъ-симонистъ или фурьеристъ или гегелистъ, тотъ такъ себя и называлъ фурьеристомъ или гегелистомъ. А теперь нѣтъ; никто не сидитъ у себя на порогѣ и не отстаиваетъ домашнихъ боговъ; всякiй предпочитаетъ идти набѣгомъ въ чужiя земли, уступая другимъ безъ боя свои, и отъ этого разрушенiе страшное. А что касается до тѣхъ строгихъ разграниченiй, до тѣхъ катехизисовъ, на которые намекалъ Касимовъ, то можетъ быть они и есть, но я ихъ не видалъ. Если и есть, то должно быть ихъ прячутъ отъ непосвященныхъ. Говорятъ, въ литературномъ кругу есть партiи?... Къ несчастью, я съ литераторами, по крайней мѣрѣ съ отъявленными, до сихъ поръ не сталкивался и потому не могу судить; но въ обществѣ, въ обыкновенныхъ кружкахъ, все это скользко и гибко до-крайности. Неразберешь кто что думаетъ и кому что нужно.... Вотъ напримѣръ, разговоръ, который я слышалъ недавно и записалъ въ тотъ же день.... Въ кругу молодыхъ людей говорили о новой реформѣ въ Австрiи и кто-то обрадовался довольно громко, что вотъ молъ и тамъ, наконецъ, дѣла идутъ къ лучшему.

-- Что вы называете лучшимъ? возразили ему другiе. Неужели конституцiю? Да вѣдь это самая вялая, самая неповоротливая изо всѣхъ формъ политическаго устройства.

-- Ктому же не болѣе какъ форма, замѣтилъ кто-то.

Тотъ, къ кому обращались эти слова, сейчасъ отступился. Онъ вовсе не думалъ сказать чтобы собственно конституцiя составляла какое нибудь завидное прiобрѣтенiе. Онъ радуется только тому, что дѣло мѣняется, движется, и что стало быть есть развитiе, которое можетъ современемъ привести къ чему нибудь лучшему.

-- Да къ чему же это? спросилъ его кто-то. Если къ республикг, то вѣдь это опять не болѣе какъ форма, въ которую можно отлить все, что вздумается, и въ примѣръ привелъ негритянскiе штаты америки.

Тотъ опять согласился, что это правда, но просилъ позволенiя спросить въ свою очередь, въ чемъ же сущность? Неужели въ тѣхъ утопiяхъ, которыя провалились на первой попыткѣ къ осуществленiю, въ 1848 году?

Возражавшiе въ свою очередь отступились, и отвѣчали что нѣтъ, что это конечно дичь, какъ доказалъ очень ясно Прудонъ и другiе.