Я молчалъ. Что мнѣ было имъ отвѣчать? Неужели же признаться, что до сихъ поръ, кромѣ книгъ, я не былъ занятъ ничѣмъ серьезно?
Дамы переглянулись съ торжествующею усмѣшкой.
-- Василiй Григорьичъ, позвольте вамъ сдѣлать еще одинъ, послѣднiй вопросъ, сказала Марья Петровна, облокотясь на столъ и смотря на меня очень пристально. -- Не сочтите нескромнымъ мое любопытство..... Который вамъ годъ?
-- Тридцать два, кажется, отвѣчала Ниночка.
-- Тридцать два, подтвердилъ я, краснѣя.
-- Знаете, еслибъ со времени вашего прiѣзда сюда, вы насъ не прiучили смотрѣть на васъ какъ на родственника и друга, я бы можетъ быть не рѣшилась сказать вамъ то, что теперь скажу. Василiй Григорьичъ! Мнѣ васъ ей-Богу жалко! Въ ваши лѣта, съ вашимъ образованiемъ, средствами, какое выработали вы себѣ положенiе въ жизни? Какую роль вы играете?..... Помѣщикъ, убѣжавшiй изъ своего имѣнiя въ такую пору, когда другiе туда съѣзжаются, когда тамъ дорогъ всякiй, искренно-преданный дѣлу прогреса, всякiй грамотный, образованный человѣкъ!... Вы говорите, что вы не знали хозяйства? Правда ли это? Можно ли жить десять лѣтъ на мѣстѣ и не знать, что вокругъ васъ дѣлается? Скажите лучше, что вы не хотѣли знать никакихъ заботъ и трудовъ, что вамъ непрiятна была эта начинающаяся тревога, которая васъ затрогивала, что вы искали покоя. Но если такъ, то зачѣмъ было ѣхать сюда? Не лучше ли было отправиться въ Крымъ, или въ чужiе края, въ Швейцарiю, въ Ниццу, гдѣ васъ никто не сталъ бы допрашивать чѣмъ вы заняты? А здѣсь, у насъ въ Петербургѣ, что вы тутъ будете дѣлать? Ходить по театрамъ, да Невскiй проспектъ утаптывать? Стыдитесь! Здѣсь теперь всѣ или заняты дѣломъ по-горло, или стремятся, рвутся къ нему изо всѣхъ силъ. Вы видите, даже мы, женщины, нашли себѣ дѣятельность?...
-- Гмъ! произнесъ кто-то басомъ въ дверяхъ.... Мы оглянулись; это былъ Дмитрiй Петровичъ.
-- Что, братъ? сказалъ онъ, садясь. -- Я вижу, тебѣ тутъ лекцiю читаютъ? Прошу не прогнѣваться; оно хоть и скучновато, но это у насъ теперь въ модѣ и тебѣ не мѣшаетъ привыкать исподволь, чтобы какъ-нибудь не осрамиться.... Пожалуй заснешь еще гдѣ нибудь въ большомъ обществѣ....
Я сталъ его увѣрять, что мнѣ вовсе не было скучно, но Дмитрiй Петровичъ зѣвнулъ, не обращая вниманiя на отвѣтъ.
Я ушолъ къ себѣ страшно-взволнованный. Самолюбiе мое сильно страдало. Меня уличили, высмѣяли, мнѣ выставили на глаза всю пошлость моей прошедшей жизни, всю гнусность моего настоящаго положенiя! Я думалъ, что здѣсь это будетъ не такъ замѣтно, но теперь вижу что меня здѣсь ожидаетъ. На меня пальцемъ будутъ указывать, мнѣ не дадутъ проходу, вздохнуть не дадутъ съ этимъ проклятымъ вопросомъ: чгмъ заняты?... Что вы дѣлаете?.... И они правы. Что я, въ самомъ дѣлѣ, дѣлаю? Куда гожусь? Какая польза кому изъ того, что я живу на свѣтѣ?.... О! есть минуты, когда отсутствiе всякой ноши у насъ на плечахъ становится самымъ невыносимымъ бременемъ!... Какъ я ужасно отсталъ и какъ всѣ здѣсь ушли впередъ, всѣ, даже барыни!... Какая у всѣхъ увгренность въ образѣ мыслей, въ словахъ!... А я-то, я-то сижу да слушаю какъ дуракъ! Слова сказать не придумаешь, никакъ не потрафишь впопадъ. Все какъ-то вяло выходитъ, старо, облиняло, некстати, и книжкою пахнетъ ужь слишкомъ замѣтно. Спасибо еще перебиваютъ на каждомъ шагу, а что еслибъ оставили говорить? Хорошо бы я себя показалъ!... Боже мой! Боже мой! Какъ я отсталъ!