-- Да, мамзель Жозефин, -- продолжал я, -- честью вас уверяю, я видел ее так явственно, как я вижу в эту минуту вас... Потом, -- это было уже вчера поутру, я стал сомневаться: точно ли это был сон; потому что, вы знаете, подобного рода прогулки случаются иногда и действительно; только люди, которые их совершают, не помнят потом, как они вставали с постели и где путешествовали. Чтобы выяснить этот последний вопрос, я вылез вчера, через мансарды мадам Жермини, на крышу. Прежде всего мне хотелось удостовериться собственными глазами: возможно ли обойти наш дом, спустясь по карнизу на крыши, с одной стороны, и возвращаясь опять по крышам и по карнизу с другой... Оказалось, что да. С крыши, по правую руку отсюда, есть выход на верхнюю галерею строения сзади нас, на дворе, а с нее, через летучий мост, на другую, откуда опять по крышам и на карниз... Тогда, то есть когда я стал догадываться, что, может быть, это был и не сон, -- мне стало ужасно жалко и страшно за вас; потому что вы понимаете, с какими опасностями сопряжены в действительности подобного рода прогулки. Конечно, их делают бессознательно, да иначе и делать нельзя; но это плохая защита, -- так как довольно самой ничтожной случайности, чтоб человек проснулся и, увидав себя на такой высоте, без всякой опоры, от ужаса потерял равновесие... Понятно, он ничего не помнит потом, или, если и помнит, то смутно, как вспоминают сон. Однако, есть вещи, которые, если он действительно совершает во сне такие рискованные прогулки, должны казаться ему совершенно необъяснимы. Так, например, если он ночью ходил босыми ногами по крышам, то ноги его должны быть запылены, а может быть и изранены острою черепицею. Одно из двух стало быть: если, проснувшись поутру и обуваясь, он не замечал на них никакого следа, то он может быть совершенно спокоен: наверное он не вставал с постели и не ходил по крышам... Но если да, -- то я, признаюсь вам, не понимаю, чем он объясняет себе подобного рода вещи.
Бедняжка молчала, но молодое лицо ее не умело лгать, и я читал на нем, как по книге, все что происходило в душе. Сначала быстрорастущее беспокойство, потом огорчение и испуг, и наконец, в виду несомненных улик, стыд, смешанный с изумлением. Она похожа была на ребенка, которому вдруг показали следы какой-нибудь позабытой им, крупной шалости, в смысле которой он до сих пор и сам себе не давал отчета... Догадка моя, что она, обуваясь поутру, после своих прогулок, не знала, как себе объяснить состояние своих ног, оказалась верна; но вместе с тем выяснилось и нечто более важное. Мне стало ясно, что она видит и слышит многое из того, что происходит с нею в экстазе, но что сознание своей личности и разумной цели, а с ним и реальный смысл событий потеряны... Однако, улика была на лицо и поразила ее безмерно.
-- Mon Dieu! Mon Dieu! -- Как мог я узнать, что ноги ее, которые она моет с вечера, поутру бывают запылены и изранены?
-- Мало ли как, мамзель Жозефин, -- отвечал я. -- Прежде всего, -- как теперь уже несомненно, -- я видел вас не во сне, и видел как вы одеты...
-- Как я была одета?
-- Да; -- я не хочу вас обманывать. На вас не было ничего, кроме рубашки.
Она покраснела как мак, и закрыла руками лицо. "О! Какой стыд! -- шептала она, вся дрожа. -- Какой стыд!"
-- Успокойтесь, мамзель Жозефин, -- сказал я, дружески взяв ее за руку, -- мне было в эти минуты не до того, как вы одеты. Я слишком боялся за вас, чтобы думать о чем-нибудь кроме страшной опасности, которой вы подвергаетесь. А вы, как сонная, не могли сознавать ничего. Если бы было иначе, если бы вы хоть на минуту хватились, где вы и что вы делаете, то вам уже было бы не до туалета, потому что лицом к лицу перед собою вы увидали бы страшную, неминучую смерть... Но еще раз, я не желаю вам лгать. Ни третьего дня, ни вчера, я не заметил, чтоб ноги ваши были запачканы или изранены, и только позже, утром, когда я думал о ваших ночных прогулках, мне стало ясно, что это должно быть так, -- не может не быть. Признайтесь, вы все эти дни, до сегодняшнего, мыли поутру ноги?
-- Мыла, но я понять не могла, отчего они исцарапаны и запачканы.
-- Однако, сегодня поутру, вы не имели надобности их мыть?