-- Хорошенькое дитя! Только видно сейчас, что нездешняя...
Но от него не укрылось мое смущение.
Французы, как я убеждался не раз, не мастера угадывать национальность. В толпе нам доводилось слышать: "Кто это?.. Не англичане?" -- "Нет, не похоже... Скорее какая-нибудь фламандская парочка, которая тут справляет медовый месяц". -- "Chut, они понимают; смотри, как ты заставил ее покраснеть!.."
Финетт признавалась мне иногда простодушно, что она очень счастлива, как не смела и ожидать до своего знакомства со мною. Но вопрос, что будет потом, когда я уеду, не мог ее не пугать.
-- Знаете ли, мои друг, -- сказала она однажды, сидя со мною на подоконнике, -- что на меня, минутами, нападает страх за это счастье, которым я наслаждаюсь так незаслуженно. Все думается, что оно не принадлежит мне, а послано на минуту, и что когда оно кончится, мне придется дорого за него заплатить!
Я отвечал ей, как отвечают обыкновенно в подобных случаях, глупым советом не думать о будущем, потому что это напрасный труд. В самых, по-видимому, обеспеченных положениях, никто не знает, что ждет его через полчаса.
Но она нашла это вовсе неутешительным, и две слезинки блеснули у ней на ресницах.
-- Если бы я проснулась когда-нибудь на карнизе, -- сказала она, -- и слетела на мостовую вниз, может быть, это был бы самый счастливый конец!
-- Нет, мамзель Жозефин, -- отвечал я тронутый, -- этого не случится, потому что вы больше не будете на карнизе... Не должны быть.
Но совесть шептала мне, что я отделываюсь двусмысленностями от очень серьезных вопросов. Не проще ли было признаться чистосердечно, что я и сам не знаю, чем у нас с нею кончится?