-- Это действительно ценная вещь, -- сказал я, -- и вы совершенно правы: носить с собою такую вещь, без надобности, по воскресеньям, в местах, где можно попасть в толпу, неосторожно.
-- Однако, что же мне делать?.. Носить с собою неосторожно, оставлять дома рискованно.
-- А долго они у вас остаются?
-- Да как случится. Недели две-три, а иногда и месяц.
-- Знаете что: отдавайте мне их поутру, когда я ухожу. Я их буду держать у нас в кладовой, откуда вы можете их всегда получить в тот же день, если вы только предупредите меня с утра.
Она была очень довольна и горячо благодарила меня. Я тоже рад, что нашел такое простое средство избавить ее от всякого опасения.
Теперь мне ясно, какая это была ошибка с моей стороны; но в ту пору мне и на ум не приходило, чтобы из этого могли выйти кому-нибудь неприятности. Вещи, которые она отдавала мне на сохранение, были все маленького объема, и большею частью принадлежали к предметам роскоши: перстни, браслеты и ожерелья, ценные золотые часы и цепочки изредка дорогие кружева, еще реже деньги... Случалось их приносить и уносить по нескольку раз в неделю, но большею частью они лежали спокойно у нас в кладовой, и никто не обращал на это внимания... С Лятюи у меня по этому поводу не было никаких объяснений; только он стал со мною чрезвычайно любезен и предоставлял, или, по крайней мере, делал вид, что предоставляет падчерицу вполне на мое попечение. Ни разу, когда я сидел у нее, он не позволил себе не только войти или заглянуть в ее комнату, но даже не требовал ее, как бывало, громко и повелительно, возвращаясь домой. Хотя, конечно, заслышав его за дверьми, она сама торопливо прощалась со мною и спешила ему навстречу.
* * *
Серп молодого месяца на небе несколько раз напоминал нам, что время ночных прогулок по крышам не за горами; но в первую четверть об этом не было речи. Я не хотел тревожить ее, а она стыдилась заговорить сама. По мере того, однако, как время близилось к полнолунию, я стал замечать в ней, по вечерам, какое-то странное возбуждение.
Раз я вернулся домой один и, войдя к ней, застал ее неподвижно сидящую на окне. Лицо ее было обращено, и глаза устремлены направо, вдоль улицы, где из-за крыш выглядывал уже месяц. На стук мой в двери ответа не было; она не шевельнулась даже, когда, заглянув к ней и видя ее на окне, я вошел, а только когда, приближаясь, я назвал ее по имени, медленно обернула ко мне лицо.