-- Да позвольте же мне наконец узнать, -- начал я, возвышая голос, -- в чем это противоречит тому, что я вам утверждал?.. А я утверждал и утверждаю, что я не только не получал, но и не принял бы от Лятюи на сбережение ничего.
-- Почему?
-- Да потому, что я вовсе не знаю его... Другое дело мамзель Дювуа, которую (вы вынуждаете у меня признание), я горячо люблю, и которую я хотел избавить от беспокойства за целость вещей, отдаваемых ей на сбережение ее вотчимом. Все, что мне было известно о их происхождении, это, что он по ремеслу старьевщик.
И я рассказал подробно все, что я слышал от самого Лятюи о его ремесле. Если оно только вывеска, прикрывающая другой и преступный промысел, заключил я -- то вы, как шеф охранной полиции, должны были знать об этом лучше и раньше чем кто-нибудь, и ваша обязанность была предостеречь людей, которых он мог запутать, заставив, без ведома и желания с их стороны, служить своим целям. А я не знал и не обязан был знать о темных его делах положительно ничего, потому что я не служу в охранной полиции.
Д** смотрел на меня и слушал меня с недоверием, не чуждым своего рода профессиональной насмешки.
-- Гм!.. -- произнес он с тонкой улыбкою на губах. -- Вам много чего придется доказывать, мосье Лютц, чтобы сделать правдоподобным все это объяснение. А покуда, вы извините меня, если я, по долгу службы приму обычные меры предосторожности... Прежде всего, -- и он обратился к Бонне, -- разрешите мне вскрыть пакет.
Тот отвечал, что с своей стороны не видит к этому никаких препятствий.
Пакет был вскрыт, и в нем оказалось 50,000 франков в билетах французского банка.
-- Не находите ли вы, мосье Бонне, -- сказал с улыбкой Д**, -- что для старьевщика, в затруднении обращающегося на улице к полузнакомому человеку, с просьбою передать пакет молодой девушке, -- это немножко выходит из меры правдоподобия.
Бонне посмотрел на меня с укором, но не сказал ничего.