Но я отвечал ей нежными поцелуями, и аргументы этого рода были так убедительны, что мне не стоило потом почти никакого труда объяснить ей ее ошибку.

-- Нет, друг мой, -- говорил я, -- разрыв между нами давно уже стал невозможен!.. Какие бы бедствия ни грозили нам впереди, знайте, что я никогда не возьму назад своих клятв и не верну вам ваших!.. И я не один так думаю. Мой учитель, мосье Бонне, после того, как он познакомился с вами у следственного судьи, вполне разделяет мой взгляд.

-- О, этот милый мосье Бонне! -- говорила Финетт. -- Если бы вы знали, как он был добр ко мне и как успокоил меня!.. Наверное, если бы он за меня не вступился, мне бы сидеть еще долго в тюрьме!

* * *

Несколько раз я слыхал от Бонне, что пакет, найденный в его кладовой, и мои показания утопили Лятюи. Поэтому вы поймете мое изумление, когда, воротясь однажды из мастерской, я узнал от Финетт, что он выпущен и был здесь. Это казалось особенно странно в виду настоятельных слухов, ходивших уже с неделю по городу, что предводитель их шайки стараниями сыскной полиции, наконец открыт и схвачен.

Известие о Лятюи, признаюсь, далеко не обрадовало меня, и я напрасно ломал себе голову над загадкой освобождения человека, деятельное участие которого в преступлении, в моих глазах, не подлежало сомнению... "Каким чудом это могло случиться?" -- спрашивал я себя, но ответ не заставил себя ждать.

Я видел его на другой день вечером и был возмущен бесстыдством, с которым он уверял меня, что следственный судья и Д** должны быть набитые дураки, чтобы два месяца не заметить своей ошибки... Он заходил на минуту осведомиться, не спрашивал ли его кто-нибудь и, узнав, что нет, опять исчез, дав Жозефине адрес, чтобы уведомить его письменно, если в его отсутствии о нем будут справляться. Ответ ее должен был быть для всех один! -- "Она не видала его и не знает о нем решительно ничего".

Две недели, однако, прошли без тревог, и вероятно это ослабило его опасения, потому что к исходу этого времени, он явился снова и, после коротких переговоров с падчерицею, ночевал дома. Как выяснилось, впоследствии, это была большая неосторожность с его стороны, но она сошла ему с рук безнаказанно, и поутру он снова исчез. Догадка, что он кого-нибудь выдал и опасается, чтобы его не заставили дорого поплатиться за это, вертелась уже и тогда в моей голове, но я не знал еще с достоверностью ничего, что могло бы ее подтвердить, так как мало ли что могло затруднять для подобного рода бродяги выбор ночлега... В газетах, около этого времени, сообщали за верное, что вся шайка, в составе пяти человек, переловлена и что суд над нею начнется через неделю. Знал ли об этом предатель и усыпило ли это его осторожность, я не берусь утверждать, тем более, что известие это оказалось потом преждевременно. Оставался еще на свободе один; и этот один, невзирая на то, что его травили, как дикого зверя, без отдыха, каким-то чудом обманывал до сих пор преследование, то покидая внезапно Париж, то возвращаясь туда в ту минуту, когда его искали в Марсели или в Булоньи.

По мере того как травля близилась к цели, Лятюи стал чаще ночевать дома. Опять начались полуночные ожидании и тревоги Финетт; но вотчим ее казался спокоен, хотя и спал с револьвером наготове, замкнув на задвижку дверь в коридор. Как я узнал впоследствии, он был обманут сыском, с одной стороны игравшим его головой, чтобы привлечь ускользающую добычу, с другой -- ласкавшим себя надеждой отделаться от него на дешевую и таким образом, как говориться, сразу убить двух зайцев. Шулерство этого рода было в моде тогда, и им не гнушались даже министры... Кровавый Mona стоял во главе французской полиции.

В таких-то условиях, нас неожиданно захватила развязка...