Во вторыхъ,-- что большая часть изъ нихъ содержить въ себѣ разсказы о небывалыхъ, мифическихъ личностяхъ и неестественныхъ происшествіяхъ и что этого рода разсказы развиваютъ въ дѣтяхъ суевѣріе.
И въ третьихъ, -- что, заставляя сильно работать воображеніе, они развиваютъ эту способность въ болѣзненной и уродливой степени, и въ ущербъ разсудку.
Самое дѣльное изъ этихъ трехъ-опасеній, конечно, первое. Есть, безъ сомнѣнія, сказки, которыя хотя и нельзя назвать въ собственномъ смыслѣ безнравственными, потому что онѣ разсказываются и слушаются народомъ во всей простотѣ его дѣтской души, безъ задней мысли, но въ которыхъ простая удаль и ловкость, обнаруженныя героемъ разсказа, выхваляются безъ оговорки и безъ всякаго отношенія къ нравственному или безнравственному характеру его подвиговъ. Примѣромъ могутъ служить народныя сказки о ловкихъ ворахъ и прочія. Но сказки этого рода составляютъ, во первыхъ, ничтожное меньшинство; а во вторыхъ-онѣ, по содержанію своему, меньше всего могутъ быть названы сказками въ собственномъ смыслѣ, такъ какъ мифическій, сказочный элементъ въ нихъ или очень слабъ или вовсе отсутствуетъ. Въ сущности это не болѣе какъ простыя, анекдотическія повѣствованія. Въ большей же части дѣйствительныхъ сказокъ, нравственное чувство такъ чисто и такъ неподдѣльно въ своей чистотѣ, что всякія опасенія этого рода съ перваго взгляда могутъ быть признаны совершенно излишними.
Что касается до того, что сказки будто-бы могутъ развить суевѣріе въ дѣтяхъ, то люди, которые опасаются этого результата, конечно, не дали себѣ ни разу Ч'руда припомнить тѣ сказки, которыя они слышали въ дѣтствѣ, и спросить себя искренно,-- не говорю ужъ о томъ, осталась ли въ ихъ головахъ хоть тѣнь сомнѣнія, что лѣшіе, вѣдьмы и проч., -- не существуютъ въ дѣйствительности, а просто о томъ:-- помнятъ ли они въ дѣтствѣ своемъ хоть одинъ моментъ, когда они дѣйствительно были убѣждены, что сказка, слышанная ими не такъ себѣ, просто сказка, то есть нѣчто въ родѣ картинки, которую имъ показываютъ, или музыки, которую имъ играютъ, а правдивая повѣсть о событіяхъ, нѣкогда происходившихъ дѣйствительно? Дѣло въ томъ, что дѣти, съ одной стороны, далеко не такъ легковѣрны, чтобы принять все, что они слышутъ отъ взрослыхъ, за строгую истину Они сами себѣ сочиняютъ сказки ежеминутно и знаютъ, конечно, что между этими сочиненіями и событіями ихъ жизни дѣйствительной есть разница очень чувствительная, только они себѣ не даютъ отчета, въ чемъ состоитъ эта разница. Но эту разницу они чувствуютъ, и никто изъ нихъ, напримѣръ, не смѣшаетъ того, что онъ видѣлъ во снѣ, съ тѣмъ, что дѣйствительно происходило въ его присутствіи, на яву, также какъ ни одинъ ребенокъ, какъ бы онъ ни былъ простъ, легковѣренъ и умственно неразвитъ, не приметъ картинки, изображающей лошадь или собаку, изваянной изъ papier-machè, за собаку и лошадь дѣйствительныя.
Съ другой стороны, убѣжденія, какія бы ни было, а въ томъ числѣ и суевѣрныя, не суть вовсе продуктъ дѣтскаго возраста. Убѣжденіе, какъ бы ни было оно безтолково, есть всегда результатъ мысленнаго процесса уже оконченнаго и такъ сказать-осадокъ его.
Прежде чѣмъ человѣкъ увѣруетъ въ дѣйствительное существованіе чего бы то ни было, что ему не случалось видѣть своими глазами, и о чемъ онъ только слыхалъ по разсказамъ, въ умѣ его долженъ возникнуть вопросъ о разницѣ между предметомъ воображаемымъ и предметомъ дѣйствительно существующимъ, и этотъ вопросъ, худо-ли, хорошо-ли, долженъ быть имъ рѣшенъ. Но различіе это для дѣтей существуетъ и ими чувствуется только въ моментъ непосредственнаго впечатлѣнія, производимаго на ихъ мысль предметомъ или его изображеніемъ, или разсказомъ о немъ, и далѣе этого минутнаго чувства они не въ силахъ идти. Они не въ силахъ поставить вопросъ абстрактнымъ образомъ и спросить себя: правда-ли это? И отъ этого мы такъ рѣдко встрѣчаемъ у нихъ признаки какого-нибудь сомнѣнія или недовѣрія къ тому, что имъ говорятъ. Но заключать изъ этого, что дѣти дѣйствительно вѣрятъ всему, что мы имъ разсказываемъ, было бы также ошибочно, какъ и вывести изъ какого нибудь наивнаго вопроса, случайно ими намъ заданнаго, что они не вѣрятъ или сомнѣваются. Ни того, ни другого нѣтъ. Ихъ просто не занимаетъ этотъ вопросъ и они никогда не задумываются надъ нимъ серьезно. Кто наблюдалъ игры дѣтей, тотъ могъ-бы легко убѣдиться," что различіе между настоящимъ предметомъ и игрушечною его поддѣлкою очень мало интересуетъ ребенка. Часы дѣйствительные и часы оловянные для него почти равноцѣнны. Онъ видитъ, конечно, различіе; но если его самолюбіе при томъ но замѣшано, предпочтетъ, можетъ быть, оловянные. Палка, красиво окрашенная съ конскою головой и двумя передними ногами изъ кожи, если и не вполнѣ равноцѣнна въ его глазахъ живому коню, то конечно немногимъ менѣе занимаетъ его. Воображеніе его такъ живо, что ему не стоитъ никакого труда представить себѣ, вмѣсто этой палки, живого коня, а думать о томъ, что это все таки не живая лошадь-ему не приходится, потому что мысленные процессы этого рода для него не имѣютъ цѣли. Выводъ, къ которому они приводятъ взрослаго, если бы онъ и былъ по силамъ ребенку, такъ мало еще интересуетъ его, что неспособенъ остановить на себѣ его вниманіе. Ему это или все равно или почти все равно.
Сообразивъ этого рода данныя, мы убѣдимся, что суевѣрныя убѣжденія въ смыслѣ стойкихъ, твердо осѣвшихъ и не легко поддающихся измѣненію выводовъ или итоговъ мысли, для ребенка есть дѣло несбыточное. Это продуктъ позднѣйшаго возраста, когда его голова три четверти времени занята будетъ строгой и точной работою мысли, и когда наука съ одной стороны, жизненный опытъ съ другой, уведутъ его на сто верстъ отъ всякой возможности увѣровать въ существованіе какой нибудь Бабы-Яги или Кащея Безсмертнаго. И если намъ еще нуженъ опытъ для подтвержденія этой истины, то опытъ этого рода исторія просвѣщенія даетъ намъ въ избыткѣ. Количество суевѣрія распредѣляется въ массѣ народа вовсе безъ всякаго отношенія къ количеству сказокъ, которыми занимаютъ дѣтей въ разныхъ сословіяхъ, но въ самомъ тѣснѣйшемъ отношеніи, хотя и въ обратной пропорціи съ количествомъ просвѣщенія, доступнаго разнымъ классамъ и состояніямъ. Дѣти людей достаточныхъ слышатъ отъ своихъ нянекъ тѣ же сказки, какія старуха бабушка или старый дѣдъ разсказываетъ въ крестьянской избѣ своимъ внукамъ; отчего жъ, въ наше время нѣтъ между первыми взрослаго человѣка, который не разсмѣялся-бы, если-бы вы вздумали его увѣрять, что вы видѣли Вѣдьму или Домоваго, тогда какъ въ массѣ крестьянскаго сословія трудно найти человѣка, который не вѣрилъ-бы болѣе или менѣе твердо, по крайней мѣрѣ въ возможность того или другаго? Такіе повальные результаты должны-бы были открыть глаза алармистамъ но воспитательной части и успокоить ихъ на счетъ послѣдствія сказокъ. Туда, гдѣ отъ сказки могутъ оставаться какіе нибудь слѣды въ убѣжденіяхъ взрослаго человѣка, туда педагогія еще не заглядывала, да тамъ безъ сказокъ и обойтись нельзя. Уничтожьте сегодня старыя, завтра же явятся новыя. А тамъ, гдѣ есть какая нибудь возможность изгнать изъ воспитанія сказку, тамъ она не разовьетъ суевѣрія, потому что хотя суевѣріе и могло лежать въ основаніи иныхъ сказокъ, но въ основаніи суевѣрія лежатъ уже конечно не сказки, а страхъ и невѣжество, подъ гнетомъ которыхъ работаетъ мысль человѣка въ томъ возрастѣ, когда его умственные процессы приходятъ къ своимъ окончательнымъ результатамъ и образуютъ прочный осадокъ, стойкіе выводы, нисколько не интересные и недоступные для дѣтей.
Остается послѣднее опасеніе; но о немъ мы не имѣемъ нужды говорить много. Есть, безъ сомнѣнія, дѣти съ такою болѣзненною чувствительностію воображенія, что всякій излишній стимулъ, его раздражающій, можетъ для нихъ быть опасенъ, также какъ есть и другіе, которымъ сытная пища вредна,-- есть и такіе, которыхъ опасно учить, которыхъ зимою нельзя выводить на воздухъ, которымъ гимнастика можетъ сдѣлать вредъ. По что-же изъ этого слѣдуетъ? Здоровое состояніе одно, болѣзненныхъ измѣненій несчетное множество и нѣтъ такого занятія или рода пищи, которые, при извѣстномъ разстройствѣ, не могли-бы быть признаны нездоровыми для больныхъ; но изъ этого еще никакъ нельзя заключить, чтобы они, обратнымъ путемъ, могли сдѣлать больнымъ здороваго. Ребенку, который, выслушавъ одну сказку, послѣ этого ночью не спитъ, конечно не слѣдуетъ разсказывать сказокъ, но за такого, который выслушавъ три, на четвертой уснетъ, мы смѣло поручимся, что сказки ему не вредны.
По, -- говорятъ, и у здоровыхъ дѣтей воображеніе дѣйствуетъ несравненно сильнѣе разсудка; для чего же еще усиливать этотъ естественный перевѣсъ, давая воображенію лишнюю пищу? Не лучше ли занимать дѣтей такими вещами, которыя упражняютъ разсудокъ?.. Пожалуй... Да кто-же мѣшаетъ его упражнять? И гдѣ найдется такой разсказчикъ, который взялся бы разсказывать дѣтямъ съ утра и до вечера однѣ только сказки. Да они сами бѣгали бы отъ него, потому что онъ надоѣлъ бы имъ хуже всякаго учителя ариѳметики. Затѣмъ, мы спрашиваемъ, есть ли какой нибудь смыслъ въ обратной крайности? И не будетъ ли крайне нелѣпо развивать преждевременно исключительно и насильственно такой органъ мысленной жизни ребенка, который болѣе другихъ слабъ, а тотъ, который естественнымъ образомъ развивается прежде другихъ и потому требуетъ большаго упражненія, оставлять на собственный произволъ или вовсе лишать здоровой пищи? Если воображеніе у дѣтей естественно дѣйствуетъ сильнѣе разсудка, то это не есть какое нибудь болѣзненное уклоненіе и прискорбный фактъ, которымъ усилія воспитателя должны противодѣйствовать. Это такое же естественное явленіе, какъ и то, что легкія и желудокъ дѣтей начинаютъ дѣйствовать прежде чѣмъ ноги пріобрѣтаютъ силу и навыкъ ходить. Никому же вѣдь не приходитъ въ голову сожалѣть о томъ, что грудной ребенокъ все только сосетъ да дышетъ, а вовсе не ходитъ. Если воображеніе у дѣтей до того перевѣшиваетъ разсудокъ, что имъ нужны непремѣнно сказки и за недостаткомъ готовыхъ они ихъ сами выдумываютъ, то почему жъ имъ не дать и готовыя? Тѣмъ болѣе, что эти послѣднія гораздо связнѣе, толковѣе и гораздо ближе къ дѣйствительности, а потому, сравнительно, могутъ дать болѣе пищи разсудку, чѣмъ первыя...
Но, съ этого пункта, доводы педагогическихъ противниковъ сказки принимаютъ совсѣмъ другой оборотъ. Они говорятъ: достаточно для дѣтей и той чепухи, которую сами они для себя выдумываютъ; незачѣмъ имъ навязывать еще лишнюю долю нелѣпостей. Какая польза отъ этихъ сказокъ? И что въ нихъ хорошаго?.. На это мы отвѣчаемъ прямо:-- сказка не есть нелѣпость, иначе пришлось-бы назвать нелѣпостью единственныя произведенія народной поэзіи, въ которыхъ выразилась не личность того или другаго поэта, какъ узкій итогъ ограниченной сферы, на почвѣ которой она взросла, а духъ всего народа, въ его совокупности, и то древнее, коренное его міровоззрѣніе, которое въ теченіи долгихъ вѣковъ, проходя различные фазисы своего историческаго развитія, не потеряло своей самобытности. Сказки писалъ не Петръ или Яковъ для маленькой кучки своихъ современниковъ, ихъ создалъ цѣлый народъ и въ нихъ отпечаталась цѣликомъ его могучая, характерная личность. Заботливыя попеченія отца и матери, ихъ разговоры съ дѣтьми, учителя и учебники могутъ дать много ребенку, но они не дадутъ ему знакомства съ народомъ, къ которому онъ принадлежитъ, потому что сами они знакомы съ нимъ очень плохо. Воспитываясь въ полунѣмецкомъ городѣ, между людьми, разговорный языкъ которыхъ давно уже сталъ на половину сколкомъ съ французскаго, а образъ жизни и взглядъ на жизнь утратили слѣдъ народной особенности, -- гдѣ можетъ онъ встрѣтить, лицомъ къ лицу,-- народъ,-- свой родной, настоящій, неискаженный народъ,-- гдѣ услыхать его мѣткую, бойкую рѣчь; гдѣ познакомиться съ его преданіями и его кореннымъ, самобытнымъ, ни у кого не заимствованнымъ міровоззрѣніемъ? Конечно, не на чухонскихъ дачахъ, гдѣ онъ проводитъ лѣто и не въ бесѣдахъ съ извощиками или лакеями. Тутъ все уже сбито, смыто и подтасовано. И конечно остатки народной поэзіи, доходящіе до него въ образѣ сказки, могутъ одни познакомить его хоть нѣсколько съ настоящимъ, неискаженнымъ лицомъ его народности.