Смотря съ такой точки зрѣнія на русскія сказки, мы признаемъ ихъ не только безвредными, но еще и полезными, а потому ставимъ теперь вопросъ съ другой стороны и спрашиваемъ уже не просто: слѣдуетъ ли знакомить дѣтей съ народными сказками; -- а какимъ образомъ слѣдуетъ это дѣлать?
Съ перваго взгляда, казалось-бы, что это вопросъ излишній, или, вѣрнѣе сказать, что онъ рѣшается самъ собой. Сборники есть и очень богатые; остается только ими воспользоваться, то-есть читать ихъ дѣтямъ, или давать читать, или же предоставить нянькамъ и тѣмъ, кто помнитъ сказки, слышанныя имъ нѣкогда, разсказывать ихъ изустно. Но кто знакомъ съ нашими сборниками, тотъ знаетъ, конечно, что они издавались не для дѣтей и потому содержатъ въ себѣ, во-первыхъ, такія вещи, которыя для дѣтей негодятся; а во-вторыхъ, полны варьянтами, большая часть изъ которыхъ такъ голы и сухи, или искажены и спутаны, что выборъ часто бываетъ весьма затруднителенъ. А что касается до изустныхъ разсказовъ, то ихъ достоинство совершенно зависитъ отъ памяти или таланта разсказчика, хорошіе же разсказчики чрезвычайно рѣдки. Отъ этого-то, нерѣдко, мотивъ, который въ одномъ разсказѣ является намъ поэмою, полною жизни и смысла, въ другомъ такъ искаженъ или стушеванъ, что весь внутренній смыслъ и вся поэзія его исчезаютъ. Причины такого разительнаго различія заключаются въ самомъ свойствѣ того отношенія, которое существуетъ между душою или мотивомъ народной сказки и тѣмъ воплощеніемъ, которое они получаютъ въ живомъ разсказѣ.
Коренные мотивы нашей русской народной сказки дошли до насъ изъ глубокой древности, изъ такихъ временъ, которыя, но всѣмъ признакамъ, мы должны отнести къ періоду доисторической жизни народа. Большая часть этихъ мотивовъ, конечно, уже существовала въ ту пору, когда племена, нынѣ вполнѣ разъединенныя и повидимому совершенно чужія другъ другу, составляли еще одно и говорили однимъ языкомъ или такими подраздѣленіями одного языка, разнорѣчіе между которыми не мѣшало имъ хорошо понимать другъ друга. Чтобы убѣдиться въ этомъ, стоитъ только сличить внимательно, напримѣръ, русскія сказки въ собраніи Аѳанасьева съ германскими сказками въ собраніи Гриммовъ. Число общихъ мотивовъ составляетъ конечно болѣе половины и если пропорція эта не простирается далѣе, то причиною нельзя не признать отчасти неполноту самыхъ сборниковъ, а отчасти и то, что самъ народъ забываетъ иные мотивы; а иные перерождаются въ его памяти такъ, что ихъ уже невозможно узнать. Потому что мотивы народной сказки не суть что-нибудь застывшее и разъ навсегда установившееся въ извѣстной, строго опредѣленной формѣ. Они живутъ жизнью народа, сростаются съ новыми идеями, которыя онъ себѣ усвоиваетъ, развиваются и обособляются вмѣстѣ съ нимъ. Поэтому то, не смотря на близкое сходство или вѣрнѣе сказать родство исконныхъ мотивовъ у нѣкоторыхъ племенъ, воплощеніе и развитіе ихъ, у каждаго племени, совершенно свое, ему одному свойственное и носящее на себѣ всѣ черты его особеннаго воззрѣнія на жизнь и его личной физіономіи.
Такого обособленія не могло бы быть, и сказка не могла бы принадлежать дальнимъ потомкамъ также всецѣло и неотъемлемо, какъ она принадлежала ихъ предкамъ на разстояніи тысячи лѣтъ и далѣе, если-бы сказка разсказывалась всегда одинаково. Такая законченность формы сдѣлала бы ее поэтическимъ произведеніемъ одной, данной эпохи или даже литературнымъ памятникомъ одного момента въ народномъ существованіи. Закованный въ эту форму, ея живой смыслъ долженъ бы былъ неизбѣжно, со временемъ, или со всѣмъ затеряться, или стать недоступнымъ безъ ученыхъ, археологическихъ коментаріевъ. И такимъ образомъ, сказка перестала бы быть общею, движимою собственностію всего народа, переходящею вмѣстѣ съ нимъ черезъ всѣ вѣка его существованія, черезъ всѣ фазисы его историческаго развитія и всегда служащею для него живой связью съ далекимъ прошлымъ, живымъ отпечаткомъ его кореннаго характера.
Изъ этого мы заключаемъ, что подвижная, текучая форма народной сказки не есть процессъ искаженія ея первообраза, или путь, ведущій его къ упадку и окончательному исчезновенію, а совершенно напротивъ вѣрнѣйшій залогъ его долговѣчности. Но не смотря на такое существенно важное преимущество, связанное съ подвижностью формы, эта подвижность имѣетъ безспорно и нѣкоторыя ей свойственныя невыгоды. Она дѣлаетъ мотивъ сказки не болѣе какъ программою или темою, которую всякій привычный или непривычный, даровитый или бездарный разсказчикъ имѣетъ не только возможность, но вмѣстѣ и право развивать, одѣвать, украшать и обособлять по своему. Правда, разсказчики изъ простаго народа почти никогда не пользуются этимъ правомъ умышленно или сознательно, и всѣ усилія ихъ обыкновенно направлены чтобы передать сказку буквально такъ, какъ они ее слышали; но время между сказкой услышанною и сказкой разсказанною, часто бываетъ довольно длинное и чѣмъ длиннѣе оно, тѣмъ сильнѣе, въ его промежуткѣ, воображеніе работаетъ на счетъ памяти. А потому, хотя разсказчикъ самъ обыкновенно бываетъ вполнѣ увѣренъ, что онъ передаетъ сказку слово къ слово такъ, какъ онъ ее слышалъ, но въ дѣйствительности этого никогда не случается. Въ дѣйствительности, всякій разсказъ есть варьянтъ и какъ-бы ничтожно ни было различіе между двумя варьянтами, непосредственно одинъ за другимъ слѣдующими, съ накопленіемъ ихъ- оно неизбѣжно должно рости, и но мѣрѣ того какъ оно ростетъ, новое мало но малу примѣшивается къ старому и постепенно его измѣняетъ. Измѣненіе это бываетъ весьма различно. Чаще всего оно состоитъ въ постепенномъ принаровленіи сказки къ измѣнившимся обстоятельствамъ жизни народной, къ новому складу понятій, къ характеру, къ юмору того времени, которому принадлежитъ варьянтъ, и это есть перерожденіе формы самое неизбѣжное, самое естественное и нормальное, то именно, которое не позволяетъ жалѣть о подвижности формы, напротивъ, даетъ ей смыслъ и составляетъ лучшее ея оправданіе. Но наряду съ такимъ измѣненіемъ, неизбѣжно случается иногда и другое. Иногда сказка, перерождаясь, просто бѣднѣетъ- связь между отдѣльными частями ея теряется, краски вянутъ, внутренній смыслъ исчезаетъ и увлекательная поэма превращается мало по малу въ нелѣпый, скучный, сухой разсказъ. А иногда завязка или развязка, бѣднѣя, съ теченіемъ времени совсѣмъ исчезаетъ и сказка является то безъ начала, то безъ конца. Въ этомъ послѣднемъ случаѣ часто бываетъ, что чувство неполноты, заставляя память работать сверхъ силы, даетъ ей толчокъ по ложному направленію, и двѣ, совершенно различныя, но обѣ неполныя сказки связываются насильственно или случайно въ одинъ уродливо-искаженный разсказъ. Отъ этого происходитъ далѣе, что нѣсколько сказокъ имѣютъ нерѣдко одинъ и тотъ-же, какъ будто скроенный по шаблону -- конецъ, который въ собственномъ смыслѣ принадлежитъ одной изъ нихъ, а другимъ навязанъ случайно. А нерѣдко бываетъ и такъ, что въ разсказѣ, полномъ живаго смысла, мы находимъ звено, нѣкогда совершенно естественное и столь-же осмысленное, но съ теченіемъ времени высохшее и потерявшее жизнь;-- явное доказательство, что всѣ остальные элементы мотива жили и двигались и успѣли принаровиться къ измѣнившемуся воззрѣнію народа на жизнь, и къ современной, новой его обстановкѣ;-- а этотъ одинъ, отставая въ общемъ движеніи отъ другихъ, мало по малу остановился и окаменѣлъ.
Насколько ученыя розысканія филологовъ могутъ помочь этой бѣдѣ и реставрировать то, что можетъ еще подлежать реставраціи, а остальное отбросить, какъ мертвое или отжившее, этого мы не беремся рѣшить. Мы просто ведемъ нашу рѣчь къ тому, что можетъ сдѣлать литература изъ матерьяла народныхъ сказокъ съ цѣлію выбора и приведенія ихъ въ такой видъ, который-бы сдѣлалъ ихъ пригодными для дѣтей. Самый простой и легко исполнимый трудъ, это конечно составленіе сборниковъ, исключительно предназначенныхъ для дѣтей. Въ такіе сборники могло бы войти весьма небольшое число сказокъ, старательно выбранныхъ и перепечатанныхъ цѣликомъ или съ ничтожными редакціонными измѣненіями, изъ числа лучшихъ варьянтовъ, записанныхъ прямо со словъ разсказчика. Не оспаривая нисколько первостатейной заслуги этого рода труда въ томъ отношеніи, что онъ отвѣчаетъ прямо указанной нами цѣли, мы не можемъ однакоже не замѣтить, что выборъ, доступный этимъ путемъ, весьма ограниченъ и множество превосходныхъ, если не лучшихъ мотивовъ, дошедшихъ до насъ въ болѣе или менѣе сбитой и искаженной формѣ, было бы неизбѣжно утрачено для дѣтей. И ничто впослѣдствіи не вознаградило бы имъ этой утраты, потому что ничто не вернуло бы имъ, въ зрѣлыхъ лѣтахъ, той силы и свѣжести впечатлѣнія, которыя составляютъ одну изъ счастливѣйшихъ привилегій ихъ возраста.
Чтобы пополнить хотя отчасти эту утрату, существуетъ только одинъ путь:-- это свободное воспроизведеніе искаженныхъ мотивовъ въ духѣ имъ свойственномъ и языкомъ, по возможности близкимъ къ изустной, оригинальной формѣ ихъ изложенія. Такія воспроизведенія, конечно, теряютъ право считаться созданіями народной поэзіи въ обширномъ смыслѣ и становятся просто литературными чадами того времени, къ которому принадлежитъ ихъ авторъ. Но изъ этого еще не слѣдуетъ, чтобы живая связь ихъ съ источниками, изъ которыхъ они почерпнуты, была неизбѣжно порвана, такъ какъ нѣтъ причины, которая мѣшала бы творчеству нашего времени, быть вѣрнымъ, хотя и временнымъ отголоскомъ народной поэзіи въ ея непосредственномъ и широкомъ смыслѣ. Конечно, найдутся пуристы, которые будутъ оспаривать у поэзіи нашего времени даже и это право, на томъ основаніи, что народная сказка, это такая святыня, до которой рука человѣка, непосвященнаго въ высшія таинства археологіи, не должна дерзновенно касаться; но при всемъ уваженіи къ ихъ наукѣ и къ полновѣсному авторитету сужденій, на ней основанныхъ, мы позволяемъ себѣ надѣяться, что опытъ, въ дѣлѣ этого рода, не можетъ быть такъ уже оскорбителенъ для теоріи, чтобы она сочла его совершенно лишнимъ; и потому мы рѣшаемся сдѣлать опытъ {Статья эта, составлявшая предисловіе къ первому изданію, осталась безъ измѣненія и при слѣдующихъ. Прим. Издателя }.
Изъ семи русскихъ сказокъ, предлагаемыхъ нами здѣсь, три представляютъ собою воспроизведеніе, сохранившее не одинъ только духъ и основную канву оригинальнаго ихъ мотива, но вмѣстѣ и нѣкоторыя, подлинныя черты его воплощенія въ лучшихъ варьянтахъ, принадлежащихъ прямо народу.
Въ остальныхъ, удержаны только одна идея и тонъ народныхъ сказокъ, имъ соотвѣтствующихъ, а потому мы и не видимъ нужды говорить о нихъ что-нибудь, кромѣ того, что онѣ сами могутъ сказать о себѣ. Но о трехъ, вышеозначенныхъ, мы должны сказать нѣсколько словъ.
Въ Дунѣ -- мотивъ и нѣкоторыя подлинныя черты заимствованы изъ сказки Катигорошекъ, записанной со словъ разсказчика въ Новогрудскомъ уѣздѣ Гродненской губерніи, и помѣщенной, на мѣстномъ нарѣчіи, въ 3-мъ выпускѣ собранія Аѳанасьева подъ No 2-мъ. Сличая этотъ варьянтъ съ. другимъ, напечатаннымъ въ томъ же собраніи, въ 5-мъ выпускѣ, подъ No 24, и доставленнымъ автору сборника М. А. Максимовичемъ, мы находимъ, что во второмъ недостаетъ конца, а въ первомъ привязанъ конецъ, не только вовсе не подходящій къ началу, но очевидно склеенный, въ свою очередь, изъ разныхъ мотивовъ. Одинъ изъ нихъ, а именно: битва богатырей съ шестиглавымъ змѣемъ и бѣгство отъ разъяренныхъ змѣиныхъ женъ повторяется нѣсколько разъ и почти совершенно тождественно въ развязкѣ другихъ, совершенно различныхъ между собою сказокъ, а другой, составляющій переходъ къ этой развязкѣ въ сказкѣ Кати горошекъ, мы находимъ въ собраніи Гримма, въ сказкѣ Der starke Hans. Затѣмъ, въ основѣ существенной части, которая у обоихъ варьянтовъ одна, скрывается, по словамъ Аѳанасьева, древній мифъ... Темная туча (Змѣй) похищаетъ красавицу-солнце и потемняетъ собою ея свѣтлый ликъ. Освободителемъ является молнія (герой Катигорошекъ, по другимъ сказаніямъ -- Мальчикъ съ пальчикъ), которая разбиваетъ тучу. Мы не станемъ здѣсь повторять ученыхъ доводовъ Аѳанасьева, доказывающихъ такъ остроумно правдоподобіе этого послѣдняго воплощенія, а скажемъ просто, что никаго другого объясненія, кромѣ этого, невозможно дать, и что безъ этого объясненія, сказка, въ той части ея, которая относится до чудеснаго зарожденія богатыря и до нѣкоторыхъ изъ подвиговъ, имъ совершаемыхъ, становится рѣшительно непонятна. Но допустивъ, безъ оговорокъ, подобное толкованіе, мы спрашиваемъ, что же осталось отъ древняго мифа въ тѣхъ двухъ варьянтахъ, о которыхъ мы говорили, и можно ли прочитавъ ихъ не убѣдиться, что первобытный мотивъ, въ постепенной переработкѣ его и принаровленіи, потерялъ совершенно свой старый смыслъ? Кому изъ нынѣ слушающихъ этотъ разсказъ придетъ въ голову догадаться, что крестьянская дѣвушка, несущая своимъ братьямъ обѣдъ,-- это солнце; а Змѣй, переложившій мѣтки, оставленныя ей въ лѣсу ея братьями, для того, чтобы она не сбилась съ пути, и этимъ способомъ заманивающій ее къ себѣ,-- это Туча?.. Но если, съ одной стороны, догадка этого рода не можетъ придти сама собой, безъ филологическихъ коментаріевъ, недоступныхъ дѣтямъ и народу, то съ другой -- это сказка, въ главныхъ частяхъ своихъ очень связная и весьма поэтическая, могла бы легко обойтись и безъ коментарія, еслибъ всѣ части ея переродились равно въ нѣчто, само по себѣ хотя и далекое отъ первобытнаго ихъ мотива, но тѣмъ не менѣе связное и живое. Съ сожалѣнію, этого не было, и между живыми звеньями осталось одно, которое въ древности могло имѣть связь съ остальными, а теперь не имѣетъ уже рѣшительно никакой и поэтому смотритъ какой-то сухой, ненужной приставкою. Это именно -- чудесное рожденіе третьяго брата изъ горошины, проглоченной матерью, и та часть его подвиговъ, гдѣ онъ совершаетъ вещи, совершенно невообразимыя для человѣка, не знающаго, что этотъ герой, въ древнемъ мифѣ служитъ олицетвореніемъ молніи. Такъ, напримѣръ, онъ мизинцемъ разбиваетъ въ щепы огромную желѣзную колоду, и дуновеніемъ устъ превращаетъ ее въ пепелъ. Въ итогѣ, мы видимъ передъ собою поэтическій, яркій мотивъ, въ одномъ варьянтѣ развитый до крайности бѣдно и безъ развязки, въ другомъ съ приклеенною къ нему случайно и явно чужою ему развязкою; въ обоихъ варьянтахъ и въ самой существенной части сказки, звено переставшее быть звеномъ, руину стараго мифа, едва ощутительно связанную со всей остальною, живою структурою и потерявшую совершенно свой первобытный смыслъ... На вопросъ, что дѣлать съ подобными данными, мы отвѣчаемъ фактически нашимъ разсказомъ: Дуня. Мы не рѣшились ни ампутировать текста, ни исправлять его. Мы предпочли разсказать сказку но своему, сохранивъ изъ народныхъ варьянтовъ ея, старательно, тѣ яркія и типическія черты, которыя намъ казались неподражаемы.